Собрали командиров и комиссаров отрядов, объявили им боевую задачу.
Во время этого короткого совещания в комнату вошел радист и подал начальнику штаба радиограмму. Николай Маевский мгновенно расшифровал ее и, заметно взволнованный, встал. Командиры с нетерпением следили за ним и завидовали, что он первым читает вести из Москвы.
— Товарищи! Москва спрашивает: можем ли мы принять самолет сегодня ночью?
Командиры вскочили с мест, возбужденно зашумели, радостно пожимая друг другу руки. Кто-то крикнул «ура».
Лесницкий поднял руку.
— Рано радоваться, товарищи! Нужно подумать, что ответить Москве. Готовы ли мы к принятию самолета?
— Готовы, Павел Степанович! Готовы, черт возьми! — закричал Жовна.
— Самолет сядет, а эсэсовцы в это время танки пустят, артиллерийский обстрел начнут. Позиции их недалеко, надо иметь это в виду, — Лесницкий махнул рукой в сторону, откуда слышались выстрелы.
— Так от этих же сукиных сынов только мокрое место останется, Павел Степанович. Вы сами же только что говорили, — не унимался Жовна.
— Самолет прилетит, безусловно, раньше, чем мы нанесем удар.
Поднялся всегда спокойный, всегда дисциплинированный Павленко.
— Я предлагаю назначить удар на двадцать два ноль-ноль.
Лесницкий посмотрел на часы.
— Сейчас тринадцать. Раньше, чем через час, отряды не выступят. Сможет ли головной отряд проделать обходный марш за восемь часов?
— Сможет! — уверенно заявил Павленко.
— Сможет! — подтвердил Приборный. — Я сам пойду с ними.
Так и решили. Москве ответили: «Ждем». А через час отряды незаметно снялись с позиций на Вутянке и выступили… Перед маршем Павленко подошел к Лесницкому и несмело попросил:
— Товарищ комиссар, дайте мне моего командира пулеметного взвода.
Комиссар бригады нахмурился.
— Слушай, Павленко, можно сказать раз, два… Ты ведь взрослый человек. Какого ты дьявола надоедаешь мне? Пулеметчики у тебя есть, снайперы ночью тебе не нужны… А оставить отряд без комиссара я не могу.
Комиссар отряда Кандыбы. Залесский был болен, и Евгений Лубян временно замещал его. О нем и шла речь.
С отрядом Жовны поехал начальник штаба бригады Николай Маевский.
Лесницкий остался в Межах и сразу же начал подготовку к ночному бою. Обошел отряды, побеседовал с партизанами, проверил состояние оружия и количество боеприпасов. Потом долго советовался с командирами, вырабатывая подробный план операции. Делать все это было легко, потому что он знал тут каждую яму в реке, каждый пригорок и ложбину.
Его настроение испортила Люба. Как только стало известно о прибытии эсэсовцев, ей поручили следить за ними. И вот она неожиданно вернулась обратно, усталая, бледная. Лесницкий с первого взгляда догадался, что случилось что-то необычное, и отрывисто спросил:
— Что?
— Эсэсовцев нет в Лемехах. Я не застала их там.
— Где ж они?
— Кто их знает. Никто не может сказать ничего определенного. Я даже поймала одного. И тот ничего не мог сказать… прикончила его… Трудно было вести.
— А с лемеховцами ты разговаривала?
— Человек десять спрашивала. Одни говорят — поехали, на Рудню, другие — к Днепру. Вот тут и гадай. Я лично верю и тем и другим. Эти гады затеяли какую-то хитрость.
Лесницкий задумался. Положение сразу осложнилось. Маневр отряда Павленко потерял смысл. И комиссар, не медля ни минуты, направил человека вдогонку отряду. «Решайте, действуйте сами по обстановке, — написал он Приборному. — Но главная ваша задача сейчас — прикрыть наш тыл. Не исключена возможность, что эсэсовцы сунулись в лес».
Люба ждала, не сводя с него глаз.
— Сейчас снова пойдешь в разведку. В лес. Зайдешь в Рудню, — сказал ей Лесницкий. — Куда мог исчезнуть этот батальон? Словно сквозь землю провалился.
Оставшись один, комиссар взволнованно ходил из угла в угол по просторной классной комнате школы.
Положение было серьезным.
Он вызвал командиров и комиссаров отрядов, чтобы выслушать их мнения, посоветоваться.
Но раньше командиров в комнату вошел радист.
— Товарищ комиссар, радиограмма штаба соединения.
Лесницкий жадно схватил листок, начал расшифровывать и внезапно побледнел.
«Приборному. Лесницкому.
Вашу главную базу знают враги. Атакуют сегодня батальоном СС. Сведения получены от профессора», — несколько раз перечитывал он радиограмму, потом дорасшифровал ее:
— Сведения получены от Буйского. Эх, Андрей, Андрей! Большое ты дело сделал, но кто-то из вас опоздал — ты или штаб… Поздно… Поздно, товарищи, — комиссар бригады в отчаянии сжал руками голову и тихо застонал. Никогда еще этот мужественный человек не впадал в такое отчаяние. — Тридцать человек раненых… Женщины, дети. Все имущество, весь боевой запас… почти без всякой охраны, — шептал он. — Так вот он где, этот проклятый батальон! В самое сердце ударил… Как же мы проворонили его? Раззявы! — Какое-то время он сидел неподвижно, прижав ладони к вискам. Потом вскочил, ударил кулаком по столу. — Нет, не поздно! Дорого вы заплатите за лагерь, сволочи! Лубяна ко мне! И как можно скорей! — крикнул он связному и начал торопливо писать новую записку командиру бригады.
Лубян и Кандыба появились через пять минут.
Ничего не говоря, Лесницкий подал им расшифрованную радиограмму. Женька побледнел.
— Я… Павел Степанович!
— Да, ты! На мотоцикл — и лети пулей. Может быть… Все может быть… Тогда пусть отходят через болото, уничтожая за собой кладку. А ты… ты один знаешь, как это сделать. Взорви!.. При любых обстоятельствах… Понял? Давай! Подожди, — Лесницкий обнял его, крепко поцеловал в губы и прошептал, словно это была тайна: — Я сам приду туда с отрядом Павленко, сейчас же догоню их.
Женька возбужденно ответил:
— Встретимся, Павел Степанович! Встретимся! Не может быть… — и, не досказав, он выскочил из комнаты.
По узкой извилистой лесной дороге мотоцикл мчался с такой скоростью, с какой, пожалуй, даже по асфальтовым магистралям не ездил ни один мотоциклист в мире. Достаточно было одного неточного или запоздавшего на десятую долю секунды поворота руля, чтобы от мотоциклиста и от машины осталось мокрое место в буквальном смысле этого слова. Но Женька не думал об опасности. Он вообще ни о чем не думал. Одна только напряженная мысль стучала в его мозгу в ритм мотору: «Скорей! Скорей! Скорей!»
Выехав из лесу, он увидел, что в деревне Хвостичи, через которую лежал его путь, пожар. В его голове блеснула другая мгновенная мысль: «Эсэсовцы!»
Но он не остановился…
В деревне действительно были эсэсовцы. Они проводили промелькнувшего перед ними мотоциклиста ошалелыми взглядами и опомнились только тогда, когда он был уже далеко за деревней.
Над головой у партизана засвистели пули, но родной пригорок прикрыл его.
Увидев знакомый лес, он подумал: «На опушке обязательно должна быть охрана». Не доехав с километр, он остановился и соскочил с мотоцикла. В нем больше не было надобности. Дальше нужно было пробираться через болото и лесную чащу.
Заглушив мотор, Женька услышал стрельбу. Ошибки быть не могло — стреляли на Лосином. Его опытное ухо различало даже виды оружия: станковые пулеметы, автоматы… А вот и миномет. Радостное восклицание вырвалось из его груди: «Держатся! Родные, милые! Держитесь! Держитесь, товарищи!» Затащив машину в кусты, чтобы никто не нашел, он во весь опор побежал к лесу. У самого леса над его головой засвистели пули, но он не обращал на них внимания. Сердце его неудержимо стучало: «Скорей! Скорей!»
Эсэсовцам не удалось напасть на лагерь неожиданно.
Матвей Кулеш, который провел их, плохо знал законы партизанской жизни. Он не догадывался, что на опушке, за три километра от Лосиного, на одной из сосен сидел часовой. Партизан увидел эсэсовцев еще тогда, когда они были далеко в лесу, и по телефону сообщил в лагерь.