Перване Субаши проглотил комок в горле. Не счел он нужным подавать милостыню беднякам да кормить хлебом собак прежде, чем истолкуют его сон.
— ...и перед большой мечетью накрошил хлеб собакам...
— Хлеба и милостыни не дал. Решил, пусть сначала кадий Хопхоп сон истолкует, а милостыню подать да хлеб накрошить недолго.
— Удивляюсь я тебе. Увидеть во сне Хызыра и после этого милостыни не подать?! Как только рот тебе до сих пор не перекосило да самого в узел не скрутило!
— Да что ты, Хопхоп?! Неужто все это нельзя назавтра отложить?
— Если до сих пор не перекосило тебя, то, может, и можно. Ах-ах-ах! Ума бы решился дурень! И поделом бы тебе! На сей раз дешево отделался. Живым, можно сказать, из савана выскочил, несчастный Перване.
— По чистоте душевной. Ты вот смеешься, а, слава аллаху, душа моя и сердце чисты... Смеешься!.. Смейся себе на здоровье. Скажи-ка лучше, если бы ухватил я и вправду палец пророка Хызыра, бескостный палец его, и сказал бы он: «Проси у меня чего хочешь!» — а я бы и попросил, сон в самом деле был бы вещий, исполнилось бы желание?
Пока кадий обдумывал ответ, дверь распахнулась. Вошел Алишар-бей. Блеск в его глазах потух, он волочил ноги и улыбался пристыженно, словно собака, поджавшая хвост. При виде управителя гакнул, будто ударили его кулаком в грудь, медленно выпрямился и, глядя исподлобья, спросил:
— Ты здесь?
Перване быстро сложил руки на животе, согнулся в поклоне.
— Здесь мы вашей милостью, лев мой бей! Прикажите!
— А где же висельник Чудароглу?
— Еще не изволил приехать, лев мой!
— Молчать! Отчего не изволил? До конца света ждать, что ли, этого сукина сына?
— Было ведь договорено — после вечерней молитвы.
— Что? После вечерней?
— Сами сказать изволили: после вечерней молитвы, когда люди из мечети разойдутся. А если раньше приедет, пусть в летнем доме в винограднике подождет, пока в домах огни погаснут да люди спать лягут.
— Нет, поглядите-ка на него! Да могу ли я ждать до вечерней молитвы, сводник ты этакий! Не найдешь сейчас же и не приведешь сюда, не видать тебе управительства как своих ушей, Перване Субаши! И будет поделом! Не так ли, кадий Хопхоп?
Кадий наполнил чашу вином, протянул Алишар-бею.
— Опрокинь-ка. Ты прав, но и брат мой Перване прав. Разве мы не сказали им, что до вечерней молитвы тут люди могут быть — ведь здесь конак санджакского бея.
— Чтоб ему сквозь землю провалиться! Неужто на роду мне написано все ждать да ждать? Сам себе опротивел, превеликий аллах! Столько лет не могу подобрать управителя по душе да по уму своему! Ах, несчастная моя судьба! Значит, еще не изволили прибыть? Да почем ты знаешь? А если прибыли? Если прибыли, говорю! Ведь я на куски тебя порублю!
— Если прибыли, то в наш летний дом.
— А ты откуда знать будешь? Чудотворца корчишь из себя, что ли?
— Поставили там человека... Как прибудут, даст весть. Сбегаю приведу сюда. Никто не увидит, не услышит.
— Еще рассуждает... Проваливай! Проваливай, не то плохо будет! Бегом! Веди его сюда сейчас же!
Перване Субаши, пятясь, удалился. Алишар-бей пожирал его взглядом. Когда за управителем закрылась дверь, обернулся к кадию и, довольный, будто разыграл удачную шутку, усмехнулся.
— Ну, доконал я мерзавца! До смерти перепугался сводник Перване. Теперь целый год не опомнится.— Он сел на софу. Потянулся.— Так-то он неплох, но потачки ему давать нельзя. Тотчас заводит разговор о долгах да деньгах. Сукин сын! А у меня монетный двор, что ли? Собирай налоги, сам трать, да и мы потратим.— Он расхохотался.— Последнее время видит, пользы нет, перестал о деньгах болтать и от кредиторов сумел отделаться. Не будь он так слаб к бабам...
— Не бери греха на душу! Чего за ним не водится, так не водится.
— Я говорю, если бы пристрастия к женщинам не питал, всем был бы хорош. А то уговорит жену взять молодую невольницу, слюни распустит, совсем дураком делается твой Перване Субаши. Новая наложница у него и правда бедовая! Душу отдать можно.— Он снова вздохнул.— Мужчине нужно остерегаться баб, Хопхоп! Берут они нас врасплох и когти свои в самое сердце вонзают. Если бы только в сердце, как-нибудь справился бы, овладел бы собой. Но недаром сказано: «Баба для мужчины — шайтан!» Почему? Да потому, что она лишает его разума. А ум потерял — и плетешься, как пес за сучкой... Ведет тебя куда хочет. А куда? На несчастье. Такого сраму примешь — шут гороховый рядом с тобой султаном покажется. Хоть своего от нее добьешься, но попадется ненасытная, и тебе не уняться. Пока она натешится — изведешься. Хитры они и жестоки. Или ты ее доконаешь, или конец тебе. Не зря говорят: волос долог, ум короток, а в юбке — беда. Погубительницы веры они — вот кто...