Достопочтенный шейх Итбуруна Эдебали молча, ни о чем не спрашивая, не шевельнувшись — одна рука в бороде, другая на поясе,— не отрывая глаз от земли, выслушал все, что рассказала ему со слов Балкыз жена. Поднять руку на его дочь значило бросить вызов могуществу всего братства ахи. Если решился на такое санджакский бей Алишар, сомневаться теперь нечего: порядок в стране порушен. Бей Эскишехира и прежде был человеком ненадежным, а после того как появился придурок Хопхоп, стал меняться прямо на глазах. Шейху было известно, что Алишар с кадием начали заниматься в деревне ростовщичеством, но, поскольку до сих пор ремесленным цехам сталкиваться с этим не приходилось, шейх делал вид, что ничего не знает. «Выходит, змея подняла голову раньше, чем мы того ожидали. Угрожая чести нашей, пошли против силы ахи!» Может, они решили, что, боясь позора, шейх попытается спасти перед людьми хотя бы видимость чести. Отдав дочь, свяжет себя родством с беем санджака и волей-неволей станет его опорой. До сей поры шейх полагал, что ему ведом развал, охвативший страну, ибо он следил за ним день ото дня. Но вот ведь что оказалось: всё шло куда быстрей, чем он предполагал. Как же он не подумал раньше, что дело может дойти до открытого вызова, если Алишар, по горло завязший в долгах, собирал вокруг себя в последнее время воинов, даже не заботясь о том, как их прокормить? Слушая жену, он подумал, что давно должен был отдать дочь за Осман-бея, и укорил себя за упрямство.
Он глядел на огонь очага, оглаживал бороду и, как всегда, когда погружался в глубокое раздумье, мял пальцами нос.
Потом спросил, рассказала ли Балкыз сёгютцам о предательстве Алишара. Узнав, что рассказала, потребовал всех к себе.
Когда они склонились перед шейхом в почтительном поклоне, он коротко объявил:
— Многое тут выше вашего разумения. Пусть ваш бей Осман не ведает о предательстве свата. Времена тяжелые. А дело чести пахнет кровью. Если удельный бей пойдет на санджакского — беды не миновать. Положитесь на меня.— Он невесело улыбнулся Баджибей. Та оторопело моргала глазами, ибо не знала подоплеки.— Будь начеку, Баджибей, чтобы никто из твоих не проболтался. Иначе как отомстим мы за покойного Демирджана?! — Он окинул каждого испытующим взглядом, остановил его на Мавро.— Посмотрим, как вы храните тайны?! — Он отвернулся к очагу, давая понять, что разговор окончен. Сёгютцы, пятясь, удалились, оставив шейха наедине с его мыслями.
V
Прочертив яркий след на темно-лазоревом небе, упала звезда.
Керим Джан при виде падающей звезды, как всегда, ощутил трепет. Недобрым знаком была падающая звезда — к смерти близкого. «Только бы не Акча Коджа, упаси аллах!»...
Осман-бей призвал к себе Акча Коджу, но, узнав, что тот болен, поехал к нему сам, захватив с собой сына Орхана. До обеда Осман-бей был в добром расположении духа... Похвалил дротики, выструганные Орханом, испытал Мавро в верховой езде... Но как только от шейха Эдебали прибыл старший мюрид Дурсун Факы, его стало не узнать. В бейском доме началась непонятная суета. Сначала бей заперся с Капланом Чавушем, потом они призвали старейшину ахи Хасана. Прошло немного времени, и куда-то отправили самого лучшего гонца Кедигёза... Может, Аслыхан знает, о чем говорил ее отец с беем? Он прислушался, словно ночь могла дать ответ на его вопрос. Сёгют, как всегда, был безмолвен. Кериму Джану почудилось, будто он снова слышит вопли женщин, потрясшие Сёгют в ночь смерти Эртогрул-бея. В ту же ночь погиб и брат Демирджан. Вот почему эта ночь была так свежа в его памяти, словно это случилось вчера. Он покачал головой. «Нет! С мертвыми не умирают. Разве помню я хоть вот столько о брате, когда рядом со мной Аслыхан?..» Он насупился. Аслыхан давно заставила его забыть не только о погибшем брате, но и об учении.
Бесшумно ступая мягкими сапожками, Керим расхаживал взад и вперед по террасе... За холмом, на той стороне эскишехирской дороги, денно и нощно горел очаг, в котором по приказанию Каплана Чавуша бродячие цыгане жгли уголь. Небо там то озарялось красным пламенем, то окутывалось клубами белесого дыма.
С минарета мечети муэдзин Арапоглу затянул призыв к вечерней молитве. Керим остановился, прислушался. Голос у Арапоглу был воистину страстный и грозный. И все-таки его эзан скорее походил на заунывную туркменскую песню. На одну из тех, которые он пел во время летней перекочевки из Сёгюта на яйлу Доманыч: приставив руки к ушам, забыв обо всем на свете, он, казалось, заставлял звенеть окрестные горы.