Орхан кинулся было за лошадыо, но остановился. Не любил он дядю своего Дюндара, не терпел и спесивую жену его. С жалостью поглядел на Карадумана, будто вынужден был незаслуженно обидеть. Сорвал торбу, взнуздал, протянул поводья девушке. Но тут же устыдился, приказал Кериму:
— Поезжай, возьмешь коня в повод.
Керим обрадовался: снова можно повидать на том берегу Аслыхан.
Когда он подъехал к Гурган-хатун, та взглянула на него, поморщилась и снова уставилась на противоположный берег. Через некоторое время опять кинула на Керима удивленный взгляд, словно только что его заметила.
— Чего тебе?
— Коней прислал Орхан-бей.
— Я одного просила, а он двух прислал. Наврала, что ли, моя вестница или бестолковый Орхан не понял?
— Я переведу вас, Гурган-хатун.
— Ты? Ах ты, неудавшийся мулла! Прочь! — Она свирепо вонзила посох в землю.— Убирайся! — Поглядела на Карадумана, как на старую клячу.— Может, кони Осман-бея не вывезут меня? Подпорка нужна?
Старуха подобрала подол, ловко вскочила в седло. Не оборачиваясь, бросила:
— Верну ваших коней в целости и сохранности. Не бойтесь, река не унесет!
Наложницы прыснули, и это разозлило Керима больше, чем грубость старой ведьмы.
Гурган-хатун сидела в седле с завидной уверенностью, держа посох, будто саблю, и походила на бывалого рубаку. Перейти реку вброд — дело нелегкое: Керим знал, что порой и опытные воины робеют, глядя на стремительное течение Карасу,— не ровен час, голову закружат бурные воды. Позабыв о злости, он с изумлением глядел на Гурган-хатун: «Отчаянная старуха! Может, и не смелее моей матери, но и не трусливей!»
Его конь потянулся было вслед за Карадуманом, но Керим осадил его.
— Стой! Стой, тебе говорят!
Его вдруг разобрал смех: «Эх, посажу одну девушку впереди, другую — сзади и перевезу на ту сторону. Вот уж взбеленится старая колдунья...»
Гурган-хатун послала в обратный путь Балабана, не позволив ему сесть в седло — не из почтения к туркменским беям, а потому, что блюла родовой устав Чингисхана: нельзя рабу садиться на коня. Мальчишка перевел Карадумана за повод. Керим не знал, почему он не сел на коня. Пожалел его, погладил по плечу.
— Спасибо, Балабанчик! Чего не ехал верхом?
Все, кроме домашних Дюндара, звали его Балабанчиком. Первым назвал так мальчонку Осман-бей.
Балабанчик устало улыбнулся. Он был тощ, изможден, но крохотное личико, если приглядеться, удивляло необычной красотой.
— Возьми коней — перевезешь девушек.
Балабанчик оробел, испуганно оглянулся, словно Гурган-хатун могла услышать и напуститься на него.
— Спасибо, Керим Джан! Нельзя. Перевезу их на вьючных.
— Каких вьючных? Они все под грузом.
— Пускай! Разгрузим.
— Потом снова вьючить?
— Перегрузим, спасибо.
Губы его посинели от ледяной воды. В рваных обутках при каждом шаге хлюпала вода. У Керима защемило сердце от жалости к пареньку, от страха перед пленом и рабством,— страха, который постоянно сжимал его сердце с тех пор, как он стал воином. Он понуро вернулся к коновязи.
Орхан и Бай Ходжа забрались на холм в излучине реки. Расстелили бурки. Не в тени сосен, а на солнце — ветер был холодный.
Керим снова надел на коня торбу. Когда он поднялся на холм, товарищи уже лежали, греясь на солнце.
Он спросил про Мавро. Нет, Орхан никуда не посылал его и даже не знал, где он может быть. Во время переездов на яйлу всегда так: стоит подвернуться кому-нибудь под руку, тотчас получишь приказ. Наверно, отец, или кто из дядьев, или мать Орхана, Мал-хатун, за чем-то его послали...
Бай Ходжа, собираясь поспать, закрыл глаза. Но, услышав вопрос Керима, заинтересовался, приподнялся на локте.
— Разве он не ложился ночью? В полночь я сменил этого гяурского сына. Неужто не пришел к вам помогать укладываться?
— К полночи все наши вьюки были уложены. Баджибей сама ушла помогать Орхан-бею.
— Так, значит! — Бай Ходжа переводил взгляд с Орхана на Керима. — Так, приятели... Выходит, этот гяур...
— Перестань называть его гяуром! Какой он тебе гяур? Уже десять дней брат наш — истинный мусульманин.
— Ай-ай! Я от дедов своих мусульманин, а все еще не стал истинным... Еще вчера гяуром был, ни основ ислама не знает, ни чина! Больно легко!.. Даскалос уже столько лет дервиш, а все еще гяур гяуром! Может, назовешь мусульманином и ту громадную скотину, которую водит за собой Кёль Дервиш?
— Если сравнивать, так сравнивай с человеком. Наш Мавро и гяуром был во стократ большим мусульманином, чем дервиш Даскалос. Думай что хочешь, только гяуром его не называй.