— Два месяца назад, — пролепетала осмелевшая Валя. — Да и что за кино! Не видно, не слышно. Движок не в порядке, чи что? А механики целый день по хатам сидят, самогон только пьют.
— Валюшицкий, что же ты смотришь?
— Музыки нет, — зашумели девчонки, — на пилораме работает баянист, так не допросишься… А у нас в воскресенье вечер…
Федор Адрианович вдруг обернулся к Жене, озорно, молодо, весело сказал:
— Приедем, а?
— Приедем, — невольно повторив эту улыбку, сказала и Женя. — Обязательно. И гармониста привезем!
Из Дворцов они выехали глубокой ночью. Женина голова то и дело сползала на плечо Ключареву.
— Федор Адрианович, — сказала, наконец, она, отважно борясь с дремотой. — Хотите, я вам прочитаю стихи?
— Ну?
Женя вздохнула и заговорила протяжным голосом, как обыкновенно читают поэты:
Ключарев молча дослушал до конца.
— Чьи это стихи?
— Мои, — прошептала Женя и густо покраснела.
Ключарев внезапно оживился.
— А ведь похоже, очень похоже!
— На кого? — удивилась Женя.
— Как на кого? — отозвался не менее удивленный Ключарев. — Да на Антонину Андреевну, конечно!
Они оба помолчали.
— А кто же это другая? — спросил, наконец, Федор Адрианович.
— Моя подруга Маруся Прысева, вместе в школе учились. Тоже была красавица, — проговорила Женя уже совсем сонным голосом.
— Ах, Женечка, — ласково и очень тихо отозвался Ключарев, — ничего-то вы еще не понимаете.
Машина шла покачиваясь. На каком-то ухабе Женина голова подскочила, и Ключарев поспешно придержал ее рукой. Она дышала в его ладонь горячо и доверчиво, как пригревшийся щенок. Целый мир грез витал над ее выпуклым, облупившимся от загара лбом. Ключарев сидел неподвижно.
Сын Генка, пятнадцатилетний мальчишка, родился, когда Ключарев и сам-то не достиг Жениного возраста. Но перед ней лежит еще вся жизнь. Впереди острая, счастливая игра чувств — право выбора и право раздумий. А у него их никогда уже не будет. Нет горше, непоправимей тех ошибок, которые мы совершаем над своим сердцем в молодости! Не дождавшись любви, бездумно приняв за нее первую искорку, первое пробуждение симпатии, как расточительно швыряемся мы порой собственной жизнью, должно быть думая, что это так и пройдет нам безнаказанно! А потом уверяем себя, что можно прожить век с мало любимым человеком — авось он этого не заметит! — можно заполнить существование работой, привязанностью к детям, сознанием своей горькой добродетели, да мало ли еще чем!
Но в какой-то день возможность настоящей любви с силой ударяет в сердце. И тогда человек стоит, уронив руки, связанный долгом, не зная, чем ответить этой запоздавшей любви, не смея даже взглянуть на нее. «Если бы мы встретились раньше!»
Машина шла трусцой. Женина теплая щека уткнулась в рукав френча.
Саша вдруг обернулся. Машина дернулась и встала.
— Все. Приехали. — Голос у него был злой.
Ключарев встряхнулся.
— Что такое?
— Бензин кончился. Я же вас предупреждал, Федор Адрианович! Собирались только в Большаны, а тут и Пятигостичи и Дворцы…
— Ну подожди! Сколько можешь еще проехать?
— Сколько? Сто метров.
— А на энтузиазме?
Саша обиженно махнул рукой.
— В общем полкилометра. Это точно.
— Значит, надо ехать. Может, хоть хутор какой попадется. Не в поле же ночевать! Женя, проснитесь, начинаются приключения!
…Они подошли к сеновалу с шаткой лесенкой. Хозяин, которому строго-настрого было запрещено будить хозяйку, притащил в охапке два овчинных полушубка с клочкастой шерстью, какие-то жесткие попоны и одну подушку в ситцевой наволочке.
— Может, хоть молочка выпьете? — плачущим голосом упрашивал он. — Я принесу крынку.
— Ничего мы не хотим, — строго отозвался Ключарев. — Говорят тебе: бензину не хватило, вот и застряли. Завтра накормите. Ты извини за беспокойство, иди спать сам-то.
— Какое беспокойство! Не каждый день такой гость, — упрямо бормотал хозяин, переступая босыми ногами. — Может, хоть меду?.. Вчера соты вырезал…
Но Ключарев уже не ответил и легко поднялся на сеновал. Оттуда, сверху, из темной глубины, он протянул руку Жене, и она, переступив балку, сразу утонула в густом, еще плохо слежавшемся сене. Дурманные запахи привядших цветов плотно обступили ее, и в первые минуты ей даже захотелось выбраться скорее наружу, на свежий ночной воздух, но она не успела додумать эту мысль до конца, как уже и забыла про нее.