Стоял полдень. Молчали птицы, и кричали петухи в окрестных деревнях. От влажного воздуха петушиный крик расплывался и звучал протяжно, тоже по-дикому, по-лесному.
Павел шел по дороге, прислушиваясь, не нагонит ли его гудок колхозного грузовика. Минуя опушку, дорога вошла в лес так же естественно, как река входит в свое ложе. Солнце, освободившись от белой наледи облаков, припекало совсем по-летнему.
Павел не знал отчего, но все его существо переполнялось чувством довольства и радости. Его интересы и привязанности лежали целиком вне Сердоболя, и сам он в первых шутливых письмах совершенно искренне именовал себя Робинзоном, которому все еще не попадается колхозный Пятница. Вырвавшись в Москву на выходной, он страшно грустил, расставаясь с площадями и улицами, где зимой и летом одинаково блестит голый асфальт, но запах бензина, естественный для москвичей, уже неясно томил его, как навязчивая головная боль, и сам темп московской жизни мешал сосредоточиться. В нем начиналась подспудная работа, незаметная никому. Ум медленно освобождался от напластований многих лет и готовился, как вспаханная земля, принять в себя зерна новых впечатлений.
Вместо большака выйдя неожиданно к узкому проселку, Павел попросился к проезжавшему мужику на телегу. Тот попридержал лошадь и, довольно равнодушно окинув взглядом городской макинтош седока, утвердительно сказал:
— Тебе до райцентра. Скоро путь у нас раздвоится. Пройдешь сам еще версты полторы.
По влажной дороге ехать было не тряско; Павел даже подумал, насколько этот способ передвижения естественнее и полезнее для человека: есть время поразмышлять, оглядеться. Вокруг свежий воздух, а не бензинный перегар, как в кабине «газика».
— Лучше работают в этом году в колхозе? — спросил он своего возницу, явно набиваясь на душевный разговор.
Тот ответил охотно, но коротко:
— Лучше.
— А что, получать больше стали?
— Нет, получаем еще пока маловато. Но вот свинарник строят, ямы для силоса копают. Все видят: на жизнь дело повернуло. Хоть и маленькие шаги сделаны, а все уже не на месте топчемся. — Потом, однако, добавил несколько поостывшим тоном: — Конечно, бывает у нас и так: пошумят, пошумят, да и кончик. На старт выйдем, а к финишу не придем.
— Старт, финиш, — повторил Павел, машинально отмечая городской лексикон.
Колхознику это его удивление, должно быть, не особенно понравилось. Люди всегда чутки к тому, что их в чем-то считают сортом ниже. Возница посмотрел на своего седока косо и неодобрительно. Так, может быть, они бы и раздружились с первых слов, если б Павел, хотя и не понимая толком своей провинности, но ощущая возникшую неловкость, не попробовал перевести разговор на другое.
— Какой мелкий лесок пошел, оглоблю согнуть не из чего, — оживленно воскликнул он.
Колхозник не прыснул ему в лицо и не позлорадствовал вслух. Он даже чуть отвернулся, деликатно пряча усмешку («Пошел гнуть оглобли!»), но, как мастер, напавший на невежду — хотя и сильного, может быть, в другом ремесле, — снова почувствовал свое превосходство над ним и, зная, что оно теперь неоспоримо, вернул ему свое расположение.
— Оглоблю вырубить, дугу согнуть всегда леса хватит, — небрежно поправил он. — Союз наш большой, богатый. Для дела богатый, — уточнил и поглядел внимательно на Павла: стоит ли с ним объясняться? — Вы кем работаете? — полюбопытствовал он.
— В газету к вам приехал.
— Насовсем или временно?
— Не знаю.
— Ага, значит, присланный. Но-но! Задумалась. Сейчас наша дорога раздвоится, — повторил он. — Сюда к гаребжанам, а вон где береза расщепленная, то уже во вторую бригаду колхоза Чапаева. Наши места вам, конечно, незнакомы?
— Сознаюсь, пока действительно… А кто у вас председатель?
— Честь по хозяину? Скажу. Ему фамилия Сбруянов, Глеб Саввич, Саввы-шорника покойного сын, наш собственный, деревенский. А и была ж с ним история, как мы его избирали летошний год.
— А что?
Возница завздыхал, вертясь и прищелкивая языком. Было ему с небольшим лет сорок, тертый калач. В нем боролось желание потолковать начистоту, поязвить за спиной у начальства с извечной крестьянской осторожностью: слово серебро, а молчание-то все-таки золото!
— Ведь, понимаешь, такая была обстановка, — пояснил возница, — жене моей, Феоне Филатовне Федищевой, — не слыхал? — ну, еще услышишь, — к примеру, предлагали в правление: она премированная и награжденная, на праздниках в президиуме сидит, как Буденный, вся в медалях. А она руками замахала: «Что вы! Я женщина семейная, мне эти пьяницы не компания. Работала дояркой и буду, а сюда не хочу». У председателя с заместителем было разделение труда: один дает указания, а другой обещания. Такая история!