Павел продолжал жить в сердобольском Доме колхозника.
В каждом районном центре есть такое помещение с конюшней во дворе и двумя штатными единицами — заведующей и уборщицей. Женщины эти круглый год одинаково замотаны платками, с первыми заморозками шумно таскают охапки дров к печам, а при отъезде постояльца выдают ему розовые талончики, где обозначена стоимость ночлега.
Когда Павел поселился в отдельной каморке с кроватью, тумбочкой и столом, обе должности временно исправляла пятидесятилетия крепкая баба — тетя Шура. У тети Шуры были и дети и внуки, только они уже давно не жили в Сердоболе. Был у тети Шуры домик на окраине, не сгоревший в войну, полдюжины кур, поросенок и — наказание божье! — коза. Со всем тем тетя Шура не только успевала отлично исправлять свои служебные обязанности, но по утрам в воскресенье, когда Павлу некуда было спешить, охотно калякала с ним по часу и больше, стоя всегда у порога, опершись на половую щетку.
Как-то Павел купил бутылку портвейна, полкило колбасы, коробку конфет, нарезал серый хлеб толстыми ломтями и пригласил тетю Шуру к столу. Она; немного пожеманилась, как и полагается уважающей себя женщине, но потом присела на край стула, и ее рабочие крупные руки по-гостевому были сложены на коленях. Павел сам разлил вино по стаканам, придвинул к ней тарелочку с хлебом и колбасой и немного грустно предложил:
— Чокнемся, тетя Шура, за вас и за меня.
— Чокнуться можно, — осторожно согласилась она. — Только хотела я вас предупредить, Павел Владимирович, что ни мыслей, ни горя винное зелье не уносит. Это только говорится так.
— А у меня и нет горя никакого. Просто сегодня мой день рождения.
— Ну, тогда с именинничком! — И, не отрываясь, выпила стакан липкого портвейна. — Скучно тебе тут одному жить, — прибавила она по-матерински. И вдруг предложила: — Песню спеть со мной не побрезгаешь?
Пела она хорошо. В ее манере были вальяжность и раздумчивость настоящей русской певицы. И даже затрепанный романс «Мы сегодня расстались с тобой без ненужных рыданий и слез» прозвучал у нее значительно и так горько, что несколько минут Павел сидел, сцепив руки.
— Ну, — подбодрила она его, — не горюй! Все в жизни исправится, была бы жена красавица. Жена-то про именины помнит?
— Конечно. Вот пойду на почту, там телеграмма до востребования.
— Телеграмма бабы не заменит.
— Спойте еще, тетя Шура!
Она запела, но потом озорно оборвала на полуслове:
— Песня до конца не допевается, мужчинам до конца правда не сказывается!
— Ах, — вздохнула она погодя, — скучно у нас в городе. Мне, старухе, и то скучно. Сызмальства бывало веселей. Зазвонят колокола, попы со всех церквей пойдут в собор. Народу — туча темная. Как станут на лед, он и подломится. А девки, парни! Со всех деревень. У нас это называлось «сидеть на камушке». Соберутся невесты со всего района. Парни похаживают, выбирают. Потом спросят: «Из какой вы деревни, чья дочь?» Вежливо так. Смотришь, через два дня сватать едут. А теперь гуляют три года, а потом расходятся: характерами не сошлись!
— Ну, если вы по церквам тоскуете, то ведь в Сердоболе собор стоит целехонький.
— Я не по церквам, я по обхождению. Попы тоже пошли верченые: говорит с тобой, а глаза по сторонам бегают: некогда. Все делают зараз: и кстят и венчают. За крестины сорок рублей берут, а за венчание пятьсот. Подхожу к благочинному: так и так, дочку надо повенчать, уже двое детей. Сколько будет? «Пятьсот целковых». — «Ох, батюшка, нельзя ли подешевле?» Молчит. Значит, подавай полтыщи. Подхожу к дьякону. Молодой, курчавый, недавно студентом был. Он говорит: «Пойди еще раз, скажи, что бедная, может, скинет. Напрасно драповое пальтишко надела; ведь нам третья копейка идет, вот и ставят плату судя по человеку», — «Спасибо, — говорю, — не учла». Подхожу к благочинному. «Нет, — отвечает, — пятьсот». Так и живет дочь невенчанная.
Уходя, тетя Шура повторила:
— Очень я прошу тебя, Владимирович, к вину не пристращайся… Долго ли до греха? Лучше буду тебе носить по утрам козьего молока поллитру. Могу и блинцов испечь. Я на печеное мастерица.
— И когда вы со всем управляетесь?
— Руки рабочие, сидеть без дела не охочие. Была я помоложе, знаешь, как про меня мужики говорили: такая баба, что из воды огонь сделает. Значит, надо марку до смерти выдерживать. Так нас маменька учила.