В одну из лунных ночей Павел увидел здесь грустное чудо: луна встала так, что целиком заполнила пустое лукошко купола, снесенного во время войны. Она так аккуратно влила свое живое яркое серебро в круглую клетку из сохранившихся железных перекрытий, что маковка вдруг ожила, и казалось, это она сияет, освещая дозорным огнем спящий город.
Сердоболь, снесенный до основания четырнадцать лет назад, задохшийся в кирпичной и пороховой пыли, обращался сейчас к сердцу Павла кротким безмолвным светом из небытия.
Павел сам не понимал, как это случилось, но он полюбил ходить по этим улицам и уже не боялся проваливаться в бездонные ямы темноты. Он шел от фонаря к фонарю, как по путеводной нитке, и распутывал свои мысли. Да, вот в чем дело! Сердоболь научил его размышлять. Здесь не было толчеи большого города и множества мелочных каждодневных обязанностей, которые отвлекают человека от его настоящей жизни. Потому что главная жизнь человека — это все-таки жизнь внутри него. Только там зреют решения, которые потом принимают форму дел. Наивны те, кто думает, что достаточно прочесть передовицу с готовыми выводами — и сами собой родятся от этого великие свершения человека.
И все-таки было бы неправдой сказать, что Павел с неохотой покидал, Сердоболь.
Наоборот, каждая короткая вылазка в Москву оставалась для него праздником, и он, несмотря на свою загруженность в редакции, пользовался для этого любым предлогом.
Так, однажды поздно ночью, в первых числах ноября, он вскочил в проходящий поезд дальнего следования, который должен был на рассвете доставить его в Москву.
Осторожно отодвинув зеркальную дверь (дешевого билета он не достал), ему указали его место в купе. Но спать не хотелось.
Павел выглянул в коридор, когда поезд шел уже полным ходом, вынул папиросу, закурил. Вагон плыл, как лодка, мимо развешанных за окнами черных полотнищ. Под ногами уютно подрагивал пол — крепкий пол на быстрых колесах.
Длинный коридор был пуст, если не считать одинокой женской фигурки, которая, казалось, влипла в окно. Павел не спеша двинулся вдоль коридора. Когда он поравнялся с девушкой, она не обернулась, вернее — вовсе не заметила его, но он приостановился, лениво ее разглядывая. У нее были узкие плечи подростка, с которых свисала вязаная шерстяная кофта с оттопыренными карманами: из них торчали головка ключа, платок, гребень, пачка свернутых бумаг — одна с уголком лилового штампа — и еще какая-то мелочь. Две короткие негустые косы лежали на ее затылке крест-накрест. На ней были серая юбка и расхожие ботинки на микропоре. На полу, возле ног, сброшен матерчатый саквояж защитного цвета и небрежно сложенное пальтецо.
Павел постоял за ее спиной, глядя на черное стекло, в котором отражалась голова пассажирки. Веки ее были сомкнуты, словно от усталости, но губы шевелились. Павел придвинулся поближе, прислушиваясь. Слова показались ему странными:
Вдруг она открыла глаза и близко, рядом с собой, увидела лицо незнакомого мужчины. Оно смотрело на нее из обрызнутого крупными каплями вагонного стекла. Она стремительно обернулась, так, что грудью коснулась его пиджака, но не сделала инстинктивного движения отпрянуть, а несколько долгих секунд смотрела прямо на него с одинаковой долей смущения и вызова.
— Вы, кажется, читали стихи, — едва сдерживая смех, любезно сказал Павел и слегка отступил. — Видите ли… гм… я очень люблю литературу, так сказать, имею к этому некоторое отношение.