— Ты мне должен непременно разузнать все местные легенды про Елизавету, — наказывала тетка Павлу. — Сходи в краеведческий музей, разыщи любителей старины. Ах, мальчик, нельзя же быть таким нелюбопытным! Ну, хорошо, хорошо, я сама приеду в твой Сердоболь. А ты, Лариса, не собираешься навестить мужа?
— Да, конечно, тетя Адочка. Летом, если устроим Виталика в детсад.
Аделаида Ксенофонтовна секунду смотрела на нее молча, потом, вздохнув, переводила взгляд на племянника и неожиданно засыпала его целой серией вопросов о повышении продуктивности молочного скота в районе, о применении удобрений в малых дозах по методу академика Лысенко. («Конечно, у биологов вечная драка, но, друг мой, в науке тоже есть свои воины!») Тетушка на все требовала ответов. Она регулярно читала газеты и не отставала от века.
Досыта наболтавшись, нанежившись в тетушкиных пуховиках, покачав Виталика на обеих коленках, Павел звонил приятелям и бывшим сослуживцам. («Вы, Павел Владимирович, теперь у нас признанный герой. На каждом собрании в пример ставят. Кстати, не напишете ли по старой дружбе статью в факультетскую стенгазету об этом вашем… как его… Сердоболе?») Во второй половине воскресного дня Павел обычно собирался в обратный путь. Лариса уже в дверях приникала к нему на мгновение в безмолвном порыве, прилипала, как моллюск к створкам раковины, и он с довольным чувством, что его здесь всегда любят и ждут, отправлялся на вокзал.
7
В Сердоболе его ожидал сюрприз — появился наконец Кирилл Андреевич Синекаев, отсутствовавший в районе больше полутора месяцев: сначала отпуск, потом животноводческий семинар в области. («Семинар по раздою первых секретарей райкомов», — пошутил сам Кирилл Андреевич.)
Стояли холодные дни, а Синекаев еще сохранял на коже прикосновения южного солнца. Он легко поднял из-за стола навстречу Павлу свое сухощавое тело.
— Новые лица! А я только что узнал про вас.
Это было неправдой, потому что он уже успел очень внимательно проглядеть все номера газеты за прошлый месяц. Но Павлу он понравился сразу.
У Синекаева на левом веке было синее родимое пятно, бледное и малозаметное в обычное время, но в сумерках или при непогоде, в пасмурном свете, когда он опускал глаза, оно углубляло глазницу и придавало лицу неожиданно задумчивое, почти грустное выражение.
— Матери молния ударила в глаза, ослепила; она упала, а я вот родился со знаком. Другие под звездой рождаются, а я под молнией.
Лицо у него было бьющее энергией: круто вырезанные ноздри, ярко-желтые глаза, взгляд пристальный, иронический. Помнет щеки, вскинет бровями морщины на лоб, послушает, перебросит длинную руку за спинку стула, маленький сжатый рот изогнется пониманием; обернется круто, посмотрит в упор на кого-нибудь: «Интересно ты мыслишь, товарищ!» Посреди самого добродушного разговора у него бывал и особый взгляд «сбоку», мгновенный и предостерегающий, похожий на желтое метнувшееся тело тигра в зарослях. Но когда он увлекался, как мягко вибрировал его голос и как прямо, светло смотрели те же глаза! Он был обаятелен, этот человек. Он протягивал руку щедрым движением, пожатие его было крепко, словно он хотел притянуть к себе. И он любил такие «притягивания»; в какой-то мере это было смыслом его жизни. Он хотел и добивался вокруг себя атмосферы расположенности. Хотя никто бы не сказал, что он не мог быть несправедливо резким. Однако даже сама его пристрастность служила как бы залогом его искренности: он мог «перегибать», но не лукавить! Когда тут же, в присутствии Павла, к нему вошел агрессивно настроенный узкоплечий юноша, студент, и еще от порога, подбадривая сам себя, намеренно громко, вызывающе спросил: «Когда вы почините крышу в доме моей матери?» — синекаевский взгляд прошел целую гамму оттенков: от настороженности и неприятного недоумения до холодной, а потом уже абсолютно корректной вежливости, приправленной любопытством.
— Крыши — в ведении отдела коммунального хозяйства, — сказал он. — Обратитесь туда.
— Я уже был. Они тянут. А вы райком, вы и занимайтесь. Не думайте: я добьюсь. Меня в институт не принимали, а я тоже добился.
— Так тут особенно нечего добиваться, молодой человек, — внезапно почти ласково сказал Синекаев, так что Павел даже подумал: не сдался ли он крикуну? — Я сейчас позвоню в ваше домоуправление… Какая улица? Так… Я позвоню, договоримся: дадут вам лист железа; полезайте на крышу и почините.