Они сели за стол. И хорошо, что у нее была бабушка, говорливая старуха; всех родных перебрала, всех знакомых…
«Ты все так же не любишь Маяковского?» — спросил он, уходя. «Все так же не люблю».
— А я вас уже вижу! — вскричала вдруг девушка в лодке.
Павел обернулся к ней:
— Я тоже. Например, обнаруживаю, что у вас есть нос, рот и, кажется, брови.
Они засмеялись и стали вглядываться в неясные черты.
Темнота бледнела. Виделась уже узкая полоса берега, где стояли косматые бело-рыжие кони — дальше все проваливалось в туман. Вода тоже побелела. Воздух стал холоден и резок. Начался ветер, бил он как-то вкось, срывая упругие брызги. Иногда прямо из волн торчали рыжие кусты. Там же, где берег был обрезан высоко и круто, ивы уже зеленели робкой, холодной зеленью.
— И это называется май! — проворчал Павел, сердито ежась.
— А вы знаете, что май — месяц исполнения божественных обещаний? — не без важности сказала она. — Все, что боги наобещали вам за год, теперь вы получите. Они обещали вам что-нибудь?
Павел покачал головой.
— Но вы ведь чего-нибудь хотите? Очень?
Он честно порылся в душе и с некоторым удивлением ответил:
— Нет, очень не хочу ничего.
Она взглянула на него боком, как-то по-птичьи, и со слабой надеждой спросила все-таки еще раз:
— Ну, а не очень, просто так — хотите?
Он подумал, что хотел бы, пожалуй, чтобы в следующую субботу была попутная машина на Москву и не нужно было вставать спозаранку к поезду; а там, дома, он хотел бы выпить черного кофе, намазывая масло на те хорошо пропеченные московские булочки…
— Нет, и не очень тоже не хочу, — сказал он.
— Это странно.
Она старалась понять, как это можно жить жизнью, настолько отличной от ее собственной.
Павел с приличной грустью, в которой была, впрочем, известная доля самодовольства, сказал, что просто у их часов разные маятники: то, чем живет она, он уже пережил и все это знает, а вот его она не сможет понять.
— Но я вас догоню!
— Вы догоните то, что было сейчас, а я уже уйду дальше, вперед.
— Вы считаете: это вперед?
— Что «это»? — задетый, воскликнул Павел.
— Ну, такое спокойствие, когда ничего не хочешь.
Она объясняла, и в мыслях не имея его обидеть, но все-таки он насупился.
— Я прочла в одной книжке, что покой — край всех желаний. Но ведь это уже край, и за ним ничего нет!
— В какой книжке?
Павел заметил, что она наклевалась отовсюду по зернышку, без всякого разбора. Это его раздражало.
— В какой-то божественной. Лежала у одной старушки на столе, я раскрыла и прочла.
— Та-ак… Ну, а десятилетку вы хотя бы окончили?
— Кончила, — тоже надувшись, отозвалась она и надолго замолчала.
— Посмотрите, какая рыба плеснула! — вскричала она немного погодя, забыв о маленькой ссоре.
Он поспешно обернулся. Действительно, там, где только что отражалась звезда, крупное упругое тело, похожее на веретено, мелькнув в воздухе, с силой ударило по воде. Пошли широкие круги.
— Это щука. Они здесь водятся. Но, конечно, мало: на удочку одна мелочь попадается. Сомόк больше на рысовую лягушку идет: они разноцветные — беленькие, серенькие, зеленые. А пучеглазка стрижет и стрижет червя, ее ни за что не поймаешь!
— Вы и в этом понимаете, — сказал с удивлением Павел, — а я, сознаюсь, полный профан. — Потом добавил: — Может, научусь со временем; мы вот все собираемся порыбалить с Кириллом Андреевичем, с первым секретарем райкома.
Он произнес это небрежно, но сам заметил, что в тоне у него проскользнула значительность.
— Вам очень правится Синекаев? — отвечая этой его интонации, спросила она.
— Очень, — закусив губу и поэтому с преувеличенной горячностью отозвался Павел. — Синекаев — человек большой энергии и многое делает для района.
Девушка с непонятной иронией подтвердила:
— Да, агитатор он отличный. И увлечет и товар лицом покажет. Король мероприятий! Мастер делать выводы. А если я не хочу агитации? Я хочу, чтобы мне дали факты, а я уж сама в них разберусь. Почему я должна на веру принимать синекаевские выводы? Может, у меня будут свои?
Они помолчали. Павел с трудом ловил ускользающее превосходство, которое, казалось, так уже прочно утвердилось за ним.
— Между прочим, — внезапно сказала она совсем другим, грустным тоном, — в культе личности была одна положительная сторона… Если б можно было отвлечься от того, что он воспитывал в человеке, то сама безграничная вера в авторитет, ощущение его как своей верховной совести — хорошие вещи. Хуже пустота, хуже ирония.