Но дома, вечером, он опять вернулся мыслью к Тамаре; ему хотелось поговорить с нею. Она не выходила у него из головы со своей съехавшей набок зимней шапочкой, помпон которой все еще был плохо пришит и болтался на нитке.
В дверь постучала Таисия Алексеевна. Теперь она все чаще отваживалась заходить к нему; и в той торопливости, с которой она проскальзывала в комнату, уже чувствовалась готовность принять на свои плечи чье-нибудь осуждение, хотя они обыкновенно чинно сидели часами друг против друга, разговаривая о вещах, далеких от лирики.
— Вы заняты? — спросила Таисия Алексеевна.
— Занят, — отозвался он. — Извините.
А сам подумал: «Чем же я занят? Мыслями о Тамаре? О кирпичах?»
Желание говорить с нею было так сильно, что он взял лист бумаги и начал описывать все происшедшее. Сначала он прикинул, что случай этот сможет пригодиться как пример для передовой на тему о хозяйственном глазе, но потом увлекся, и получилась особая статья, где он доказывал, как прав был Сбруянов, остановив разгрузку и уплатив за простой: чем он пожертвовал и что сэкономил.
Назавтра он решил верстать это в номер не без мысли, что Тамара тоже прочтет и увидит, что он вовсе не так равнодушен и тяжел на подъем, как это могло показаться. А может, он даже и встретит ее опять где-нибудь на улице.
Нет, он ее не встретил. Письмо, посланное без адреса, так и не было ею прочитано. Но зато его прочел Синекаев. На ближайшем бюро об этом зашла речь.
— Отдаю должное боевой запальчивости Павла Владимировича, — сказал он, — но у него не хозяйский подход к делу. Сбруянов поступил как анархист, да еще расплатился за это из колхозного кармана. А колхозники, сорванные с работ? Попробуем подсчитать.
Синекаев надел очки, к которым прибегал очень редко, и, сразу постарев, стал похож на безбородого рождественского деда. По привычке он писал цифры на листке, подбивая их жирной чертой.
— Нет, не так должен был поступить Сбруянов. Тем более что своей анархией он не исправил этих грузчиков. Нужно было добиться взыскания нерадивым работникам, да и газете сделать упор именно на них, а не на «героическом» поступке товарища Сбруянова.
Синекаев говорил спокойно, дружественно, не предвидя возражений. Но Павел вдруг стал возражать, это случилось первый раз на бюро. Все удивленно посмотрели на него. Синекаев выслушал и потушил спор так мягко, так умело, словно присыпал золой уголек. По существу, он не противоречил Павлу теперь, но никто не заметил, как он свернул на другую дорогу: это была как бы его собственная мысль, только развитая надлежащим образом. Так все это и поняли и остались довольны. Павел тоже.
12
И все же Глеб Сбруянов обиделся на Синекаева. Сам он не был членом бюро, но Гвоздев рассказал ему довольно подробно о том, что произошло. Гвоздев был единственным, кого не ввел в заблуждение в общем невинный маневр Синекаева. Конечно, секретарь мог ошибиться в оценке того или иного происшествия, и нечего было ему покаянно бить себя в грудь из-за мелочи. Это логично. Гвоздев не обвинял его.
Гвоздев вообще никого не обвинял; райкому он оставлял райкомово; он хотел только, чтобы ему не мешали работать. Его первой задачей в колхозе было поднять урожайность. Он не жалел ни своих, ни чужих рук, всю зиму возил и возил удобрения, распределяя их и по методу органо-минеральных смесей и по старинке, налегая на навоз.
Год-два Гвоздев не собирался показывать великих дел по удоям и особенно по откорму свиней. Он не хотел распылять силы.
— Конечно, приятно слушать: в пять, в шесть раз больше! — говорил он. — Что касается нас, то мы пока стремимся выполнить план и рассчитаться с государством.
Но Синекаев думал иначе. Синекаев не мог ждать, пока хозяйственный мужичок Гвоздев обрастет жиром. Он требовал молоко и мясо для страны сегодня. Сегодня, а не завтра.
— Честный, умный, преданный человек, — с досадой говорил он о Гвоздеве. — Только к коммунизму придет на пять лет позже, чем мы все.
Гвоздев, узнавая об этом стороной, возражал, тоже за глаза:
— А это смотря с какого этажа смотреть: райкомовского, обкомовского или повыше. И с какого отрезка времени: месяц, год, три года?
Гвоздева сбить было трудно: он был не из тех эмоциональных людей, на которых действует чужая яркая индивидуальность. Противопоставить ему можно было правоту не только более правую, чем его собственная (потому что он все равно бы не отступился от своего), но бόльшую по масштабам.