Она улыбнулась, встала в позу и продекламировала низким голосом:
Павел безнадежно махнул рукой. И все-таки как он обрадовался, когда в сорок втором его нашло просмотренное цензурой, сложенное треугольничком письмецо Лены Голубковой! Эта фронтовая заочная любовь развивалась по всем романтическим канонам того времени. Они обменялись сначала фотографиями, потом клятвами; он носил ее плохо исполненную бродячим фотографом пятиминутку в нагрудном кармане и даже как-то попросил своего друга капитана Следнева, «если что случится», переслать обратно. Следнев пообещал.
Уже на исходе войны, когда их полк застрял по приказу высшего командования в маленьком белорусском городке, не переступая государственную границу — хотя граница армии катилась между тем неудержимо к Эльбе! — и целый месяц блаженного отдыха приучил их к мысли, что теперь для них все кончено, они остались живы, — в самый разгар этой ленивой тыловой жизни Павел получил последнее и обидное письмо от Лены: она вышла замуж. За режиссера. Просит извинить. Он встретит другую, лучшую, чем она.
Он жил тогда на постое в просторном, уцелевшем от пожара, но дочиста ограбленном при отступлении немцев доме. Вдова-владелица только что вернулась из эвакуации, и жалобные причитания о том, какой у них был огород, какая мебель, как вообще они жили «при бедном папочке», с утра преследовали Павла. Он не знал счета деньгам, а главное, хотел избавиться от нытья, и большая часть его пайка невозбранно перекочевывала в кладовую хозяйки. Та заметно округлилась, подобрела, и только коршунячьи глаза продолжали неустанно высматривать добычу. Ведь на ее руках был птенец — восемнадцатилетняя дочка Лариса с беленькими локотками. Лариса держала себя школьницей, хотя с первого дня по-глупому влюбилась в Павла. Она способна была смотреть на него часами из уголка. В ее взгляде читалась беззаветность. Это тяготило Павла, и чем чаще над ним трунили товарищи, тем старательнее он заставлял себя обходить Ларису. Только обида на Лену Голубкову вывела его из равновесия настолько, что он, выхлебав в один присест початую бутылку трофейного коньяку, ощутил в себе буйную жажду мщения, злорадное желание немедленно расквитаться с кем-то за свою поруганную мужскую честь.
Когда в тот же вечер ему попалась во дворе Лариса с ее перепачканными в чернилах пальчиками, хмель еще не оставил его. Каждая случайная встреча заставляла Ларису радостно алеть, но ничего, кроме легкого снисходительного возбуждения, обычно не вызывала в Павле.
Сейчас же он был не столько пьян, сколько зол, и злость эта доставляла ему самому удовольствие. Ему хотелось чувствовать себя свирепым, жадным к грубым радостям жизни. Он крепко, рывком, как никогда раньше, притянул к себе Ларису, придавив ее губы тяжелым поцелуем, и, прежде чем она успела ахнуть, повлек в густой смородинник, раздвигая плечом кусты. В намерениях его нельзя было сомневаться. Лариса дернулась, но руки его оказались слишком сильны для нее.
Хотя было еще светло, в окнах зажигали свет; Павел с той же пьяной предусмотрительностью подумал, что из дома их не увидят.
В кустах было тепло и душно. Особенно суха была земля. Прислонив Ларису к дощатому забору (сплошному, без единой щели), Павел нащупал коленями колючий сор и еще подумал смутно, какой-то начисто отброшенной сейчас частью своей души, что Ларисе будет неловко… но уже опрокидывал ее на эту жесткую сорную землю, и вдруг в последнем брызнувшем луче света он увидел то, на что избегал смотреть все это время, — ее лицо, плаксиво исказившееся, с выражением горести и испуга. Горошины слез катились по круглым щекам. Он разом остыл и насупился.
— Не реви, — прохрипел он, отодвигаясь, — я же ничего не сделал тебе.
— Ничего? — с сомнением протянула Лариса. — А если будет ребенок?
Павел не мог не расхохотаться:
— Откуда?!
Он увидел, что она просто ничего не понимает. Но его подобревший смех вывел ее из оцепенения, и она, припав к его груди, заплакала уже в полную силу, цепляясь за него, как за единственную свою ограду против того страшного, что чуть не случилось с нею.
Павел пристыженно гладил ее волосы, чувствуя, как его заполняет виноватая нежность, такая, подобной которой ему еще никогда не приходилось испытывать. И что эта нежность порабощает его больше, чем всякая страсть.
— Не плачь, не плачь, — повторял он покаянно, — я женюсь на тебе. Хочешь? Пойдешь за меня?
— Пойду, — всхлипнула Лариса.