Павел уже бросил трубку и, окрыленный, называл следующий номер: он звонил на кирпичный завод.
— Сколько у вас сторожей? — спросил он директора. — Ночных, дневных — всяких. Так вот, пусть немедленно доставят ко мне в редакцию свои тулупы и валенки. Запасные тоже. Все подчистую. Ну где же видано, чтоб грабили по телефону? Торф, торф возить надо. Ага, дошло?
Посадив вместо себя эмтээсовского рабочего и велев обзванивать от имени райкома весь Сердоболь по телефонной книге, Павел отправился в райпотребсоюз. Он спешил и шагал пустырями, нырял в проходные дворы. Город был безмолвен, словно замер и съежился.
Меньше чем через час, после жаркого и победоносного сражения с завскладом, он уже выгружал у редакции грузовичок.
— Я лицо материально ответственное, — твердил всю дорогу завскладом. — Я вам сдаю только под расписку.
Он проводил свои ватники до порога, вздохнул и собрался уходить.
— Между прочим, — сказал он, неожиданно подобрев, — имеется еще у нас использованная спецодежда. Могу тоже доставить.
Поднявшись наверх, Павел позвонил на городской радиоузел и попросил объявить, что все желающие принять участие в общегородском субботнике обеспечиваются теплой одеждой. Получить ее можно немедленно.
— Что? У вас сейчас литературная передача из Москвы? Так прервите, товарищ, прервите.
Тулупы прибывали пачками и в одиночку. Редакционные работники пробивались к своему редактору бочком между мягкими тюками, остро пахнувшими овчиной и смазочным маслом.
— Я требую только одного, — твердил Павел в трубку. — Весь транспорт в мое распоряжение.
Еще до вечера удалось отправить первых добровольцев.
Позднее декабрьское утро следующего дня застало возле редакции целую толпу. Люди приплясывали, отбивая дробь сапогами и валенками. Почти у всех в руках были листки сердобольской газеты.
— Что же раньше нас не собрали? — говорили Павлу рабочие. — Да мы с удовольствием поехали бы за топливом, чем у станков простаивать.
После третьего рейса выяснилось, что не хватает тары, лопат. Тогда домохозяйки, школьники натащили корзин, кошелок, и, когда подходила машина, не было ни минуты задержки.
Дорогу за ночь хорошо укатали. Девушки из «Сквознячка» привозили обернутые одеялами баки с чаем и кофе: кружки наливали дополна и передавали по конвейеру. Софья Васильевна Синекаева устроила санитарный пост, густо обмазывала щеки и носы вазелином.
Во всем Сердоболе нельзя было найти ни одной праздной машины.
Добровольцы работали сменами, по нескольку часов. Возвращаясь, они скидывали полушубки, ватники, валенки прямо на полу редакторского кабинета, отчего он давно уже приобрел сходство с цыганским табором; тут же быстро пробегали глазами свежую газету, некоторые брали с собой пачку, чтобы раздать соседям, а другие, примостившись у подоконников, сами писали заметки и отдавали их Расцветаеву. Типография работала бессонно.
А Павел, как никогда, чувствовал сейчас, что он любит, любит свою газету! Он любил в ней все: от первого сырого материала, который еще надо править и править, выкидывая целые абзацы, чтобы добраться до сути факта и вытащить его на свет божий, до завершения всех трудов — свежего номера, который, не успев обсохнуть, мажется, как трубочист.
В сумерках на поле разложили костры. Издали они походили на подожженные скирды. Огонь был багров. Ночь наступила сразу. Но торф и снег освещались ярко, весело. Слышно было, как звенели ломы. И множество неуклюжих фигур, словно население муравейника, в корзинах, кошелках, мешках, ящиках из-под пива передавали друг другу мертвую пока ношу — завтрашний огонь и свет в Сердоболе.
Павел встал в ряд, и от согласного движения своих и чужих рук очень скоро ощутил, как кровь пошла быстрее по его жилам, и он тоже стал в ритме выкрикивать:
— Да-вай! Да-вай!
Он видел, что работа выдвинула уже своих вожаков, и ему незачем было распоряжаться. Он просто влился каплей в это море, пар от его дыхания смешивался с дыханием других людей.
— Не-си! Да-вай!
Какая-то еще нынешним утром никому не известная женщина вдруг оказалась вездесущей Марьей Ивановной, без которой уже не могли бы обойтись здесь. К ней стекались жалобы и нарекания, а она, туго перемотанная шалью, сдувая с бровей заиндевевшую прядь, колобком перекатывалась от костра к костру, и тотчас за ее спиной воцарялись мир и порядок. Ее голос, резкий, крикливый, смеющийся, был слышен отовсюду.