Для Павла самым главным в жизни были сейчас Тамара и Сердоболь. Никогда не было у него такой ясности в мыслях, смелости в решениях. Того чувства окрыленности, которое дается человеку счастьем и ничем не может быть заменено другим. Счастье — это когда наступает то, чего всегда не хватало в жизни. Оно ставит межевой столб между тем, что было и что станет после. Никогда не бывает таким ясным сознание, как в этот момент, потому что наконец-то осуществилась полнота чувств.
А в Сердоболе жизнь тоже повернула так круто, так вдохновляюще, что не у него одного захватило дух. Приехал Чардынин. В кабинете Синекаева, уже нетопленном, собралось человек двадцать. Почти все сидели в пальто, женщины опустили платки на плечи. За окнами теплился мутный, процеженный сквозь тучи свет уходящего дня. Весна стояла удивительная: с начала апреля отовсюду, изо всех подворотен неслась звонкая песня льющейся с крыш воды, но ветер был ледяной. Весь воздух наполнялся иногда таким яростным густым крутящимся снегом, что Сердоболь исчезал в белом мареве. Но выглядывало солнце, и снег уже превращался в летящие лепестки: они плыли сверху, снизу — со всех сторон.
Прибежал Барабанов в накинутом щегольском полушубке и круглой меховой шапке, которую он сдвинул несколько на лоб, приобретя сразу ухарский и небрежный вид.
Гвоздев был в серой гимнастерке, перепоясанной желтым ремнем с бронзовой звездой. Разбегаясь ото лба, волосы его лежали влажными вороновыми перьями. Полуприкрытые глаза вдруг поднимались, серые зрачки придавали лицу стальную остроту. А вообще-то лицо было молодым, любознательным, с яркими, плотно сжатыми губами.
— Здесь Сбруянов? — спросил Чардынин, оглядывая всех и здороваясь.
Тот встал, мешковатый, безотказно дисциплинированный.
— Здесь, товарищ секретарь обкома.
— А Гвоздев?
— Я. — И приподнялся, неприметно играя насмешливым взглядом: «Меня, Гвоздева, не заметил? Ну-ну…»
Шашко с готовностью достал блокнот, примостил его на жирных коленях. Гвоздев держал карандаш между пальцами, как папиросу, и смотрел в окно: весна, весна, ан и зима!
— Хотел я с вами посоветоваться, — сказал Чардынин. — Вот вы хлебушек часто сдаете за счет крепких колхозов, да и картофель тоже. Нет, это не только в районе начинается, но и от нас — обкома, облисполкома идет. Хотя, сознаюсь, в противовес решениям ЦК. Бывает, не хватит для плана тридцати-сорока тонн в последний момент, не хочется плохо выглядеть, ну и просим вас, товарищ Гвоздев, товарищ Шашко, — подмогните! А несдавшие колхозы продолжают висеть на шее района гирей. Хозяйство в целом топчется на месте. За несколько лет скота у нас не прибавилось, а область тем не менее смогла дать мяса в два раз больше. Как? Покупали скот у населения. В частном пользовании коров стало чуть не втрое больше, чем у колхозов. Кредиты, взятые у государства, шли на покупку скота для… государства же!
— А чем плохо, если колхозник погодует телочку три года и сдаст нам готовую коровку? — явственно пробормотал кто-то, сомневаясь.
— А тем, что мы разлагаем и колхозы и колхозников. Некоторые приспособились: по две коровы продают, шесть-семь тысяч выручают, а другой на трудодни за два года столько не получит. Колхозное стадо у нас в заброшенном состоянии. Даже в лучших колхозах спрашиваю: где телочки от коров, которые дают по двадцать пять литров? Ни одной нет, всех на базу сдали: они крупные, вот их и пустили на мясо, а оставили растить мелкоту.
— Корма… — опять вздохнул тот же голос.
Чардынин живо обернулся к нему:
— Вот именно! В них уперлись. Порядок надо на земле наводить, другого выхода нет. Ну, побеседуем? Даст это пользу делу, не потеряем время впустую?
Улыбка чуть тронула губы Гвоздева.
— Если после разговора будут приняты меры.
— Конечно, иначе и собираться не стоило.
Чардынин оглядел всех. Ему нужно было чувствовать ответное движение в слушателях.
— Земля у нас дошла до стыдного состояния, товарищи. Тот, кто собирает по семь центнеров зерна с гектара, еще кое-как сводит концы с концами. А если меньше, то хозяйство работает уже в сплошной убыток. Может быть, кто скажет: а что же раньше-то думали? До седины дожили, хозяйствовать не научились? Действительно, чего проще, казалось: в первый же день после войны и начать с земли как основы всего: добывать торф, возить известь, удобрять поля. Но ведь мы не сидели сложа руки. В каждой работе есть свои закономерности. Идеи, как бы ни были они великолепны, сами по себе бездейственны, пока жизнь не подведет к ним вплотную. Так же как и учение сильно только учениками, а не количеством цитат, пущенных из него в обращение. Мы в нашей области, которая досталась нам в головешках и развалинах, прошли несколько трудных этапов. Они уже позади. Вспомните, товарищи, какими были скотные дворы: коровы по рога в навозе! Иногда дешевле вставало перенести хлев на новое место, чем вычистить его. Что сделали тогда коммунисты? Взяли лопаты, пошли на фермы. Работали сами и повели людей. Потом наш новый сорт льна, он стал рычагом, поднял материальную заинтересованность колхозников. Но разве мало мы за него боролись? Сколько этот вопрос жевали в министерстве: мол, машины для него не приспособлены, кондиция другая. Так придумайте новые машины, говорили мы. Следующий этап: строили крытые тока по всей области, чтоб сохранить этот самый лен; тысячи помещений! А к нам еще присматривались, не очень доверяли: выдюжим ли? Но мы подняли и это. Вся наша работа с первого дня была прежде всего укреплением веры. Это сложная работа, товарищи. Партия завоевывает любовь народа каждый день своими делами. Вы, сердобольские коммунисты, тоже понимаете это. В прошлом году мы с вами строили силосные ямы, взяли большие обязательства по мясу и молоку. Мы худо выполнили их, конечно: больше за счет покупных коров. Да и мало еще надаиваем. Но зато мы сдвинули дело с мертвой точки; показали, что Сердоболь может пойти вперед. Подвели людей к неизбежности самой этой мысли: вперед, только вперед! И вот теперь-то мы можем наконец взяться за самое трудоемкое, первостепенное — землю.