А ведь она тоже была частицей будущей коммуны, которую собирался построить Кирилл Синекаев!
Парень соскочил с кровати, как был в исподнем, и ступни его с такой же чугунной крепостью впаялись в еловый пол, как и ноги его матери. Они стояли друг против друга; отец, чуя недоброе, уже начал было выдвигаться из-за материнского плеча угрюмым, настороженным лицом.
— Никуда вы ее не выгоните! — закричал сын. — А если выгоните, то и я уйду из дому. И вот тебе крест, мать, — безбожный отрок яростно перекрестился, — больше не вернусь.
По избе пролетело долгое молчание в несколько секунд. Обомлевшая беженка стала неслышно клониться к лавке у дверей, да так там и осталась, тихая, как мышь. Отец, не глядя на сына, строго бросил в пространство:
— Однако надоело слушать бабьи свары.
Он первый ушел на свою половину, громогласно зевая. За ним отправилась расстроенная мать. Они унесли с собой лампу и тотчас погасили ее.
Лунная ночь блистала за окнами. Белый широкий сноп передвигался по столу, по половицам, и, когда дошел до девушки, ничком лежавшей на лавке, Кирилл увидел, что она беззвучно трясется.
Значит, все эти ночные часы она проплакала, а он даже ничего не слышал! Он снова вылез из-под одеяла, стараясь не топать босыми ногами, подошел к ней и нагнулся.
Она замерла не шевелясь.
— Слушай, — сказал он ей с досадой, — что ты им поддаешься? Где твоя самостоятельность?
Он потряс ее за плечо для ободрения и почувствовал, как оно остро, плохо прикрыто шалькой.
— Вот что, — решил вдруг он. — Иди сюда. — Тем же рывком рассерженного мальчишки он легко столкнул ее с лавки и довел до своей постели. — Ложись. Ты что — собака, у порога жить?
Она послушно легла в его кровать и снова задрожала.
— Да спи ты! — зашипел он, не зная, что надо толком делать: то ли прижать ее к себе для того хотя бы, чтобы согреть, или отодвинуться на самый краешек и не пугать девку. Он заснул раньше, чем додумал.
А утром сказал опешившей матери, когда она увидела две головы на одной подушке:
— Мы с Софьей женились, и лучше вы ее теперь не трогайте.
Родители поняли, промолчали: сын был у них один-единственный. А девка-беженка все равно не толще пластинки льда; может, господь сам догадается, приберет без шума?
Мать только сказала:
— С эдакими не венчаются.
— Без венца проживем, — ответил сын.
И прожили. На удивление всем, прожили жизнь.
Когда Софья немного отошла, оказалось, она не так и робка и нема; тоже записалась в комсомол, ходила на собрания. Семнадцати ей не было — родила старикам двойню внуков. Дети были слабые, долго не жили. Бабка голосила по ним неделю, соседки водой отпаивали. Вот когда она горько раскаялась, что не ходила за невесткой, не берегла ее, не лелеяла.
А потом молодые ушли уже своей дорогой, и она уводила их все дальше от дома. Старикам в утешение шли только поклоны, приветы да посылки.
Никогда Синекаев не представлял, что мог бы прожить без Софьи, но и никогда не задумывался о силе соблазнов вокруг себя. У человека есть долг перед другими людьми. Это бесспорно. Он ехал и, хмурясь, старался припомнить листок из дневника Тамары, переписанный неграмотной рукой. Его мало трогали слова, лихорадочно нагроможденные, задыхающиеся, обнаженные, как земля весной. Он был крестьянин; любой разговор о чувствах казался ему неприличным, граничащим с бесстыдством. Городская культура, перепахавшая в мозгу многие понятия, как раз этот слой оставила в нем нетронутым.
— Нет, — сказал он чуть не вслух, вспоминая свой недавний порыв. — Только дай себе волю… Однако еще не отменен закон о браке. И есть у меня возможность, товарищ Теплов, заставить тебя вернуться на правильный путь. А эта вертихвостка, искательница приключений… — Ему понравилось последнее выражение, оно разжигало гнев, он повторил с особым смаком: — Эта искательница приключений получит по заслугам. Писать черт знает что, ставить взрослого уважаемого человека в такое положение!..
Он воочию представил, чем грозила дурацкая история Теплову: безапелляционный взгляд Гладилина; неумолимое возмущение Черемухиной; Шашко, впившийся как клещ. Тут недолго и партбилет положить на стол.
Перед его глазами проплыл вдруг бумазейный халатик с серой опушкой, как голубиное крыло. «Я буду защищать и тебя, дурочка», — пообещал он печально Ларисе.