Дверь скрипнула, как новый сапожок. В ту же секунду Синекаев поднес руку к левой стороне груди. Невольное движение. Он почувствовал, как что-то стеснилось там: сердце усомнилось в его правоте. Он глубоко вздохнул, как бы выплывая на поверхность: нет, только так… Сама поблагодарит…
Преодолевая боль от обиды, нанесенной ему дерзкими глазами и высоко поднятой головой этой девушки, но в то же время напоминая себе в глубине души, что она одна из тех, для кого он живет, Синекаев еще раз вздохнул, уже свободнее, и, опустившись за стол, не позволяя себе делать паузу в рабочем дне, нажал кнопку:
— Пригласите следующего.
Вечерам того же дня Тамара снова вернулась в Сердоболь. Было не темно, но сумерки густели. Серые, еще слепые улицы, как вода, расступались перед машиной и смыкались позади.
Тамара сидела сзади, крепко держась за руку Володьки Барабанова.
С той минуты, когда ноги вынесли ее из кабинета Синекаева и она с той же жуткой легкостью, почти не касаясь земли, пробежала по всем коридорам и лестницам, а затем пересекла площадь и снова поднялась, уже по лестнице райисполкома, открыла рывком дверь Володькиной комнаты и увидела на секунду среди многих пятен других лиц, повернувшихся на стук двери, его лицо, обращенное к ней с испуганно-сострадательным выражением, — она уже не расставалась с ним весь этот длинный день.
Он вышел к ней тотчас; ей не пришлось ждать за закрытой дверью.
Она стояла, привалясь к стене, в полутемном коридоре (приемную Барабанова ремонтировали, и в кабинет вела боковая дверь).
Строительные леса закрывали окна, хлопали двери от сплошных сквозняков, то и дело по коридору пробегали, толкаясь, люди — Тамара все это видела, но не понимала. Силы ее иссякли. Благодетельного инстинкта хватило только на то, чтобы добежать сюда, в этот узкий, затоптанный коридор, похожий гудением своих сквозняков на аэродинамическую трубу; и здесь она стояла, прижавшись к стене, когда Володька Барабанов поспешно вышел к ней, плотно прикрыв за собой дверь кабинета.
— Почему ты не зашла сначала ко мне?! — сердито сказал он. — Тебе не надо было ходить к нему. Я же просил, чтобы тебя предупредили…
Она шевелила губами, словно хотела что-то ответить, но только медленно подняла веки, переведя на него помертвевший взгляд.
— Томка! — вскрикнул он в ужасе, вглядываясь в ее лицо. И вдруг обхватил ее обеими руками, забыв, что здесь людное место; а она припала к нему с протяжным стоном и замерла на его груди. Самопишущая ручка в боковом кармане его френча впилась железкой ей в щеку; потом несколько минут там оставалась вмятина.
— Вот что, — сказал Барабанов, вталкивая ее в какую-то пустую комнату, полную солнечного света. — Обожди меня здесь. Никуда не уходи. У меня там совещание. Я сейчас кончу. Мы поедем с тобой куда-нибудь по району. Слышишь, Томка? Сиди на месте и жди.
Уже уходя, по внезапному наитию он вытащил ключ из скважины и дважды повернул его за собой.
Потом она видела, как часто крутилась ручка, кто-то рвал дверь, и порадовалась, что он так сделал. Она не могла уйти. Ей было некуда уходить: Павел отрекся от нее. Тело ее обмякло, и теперь она чувствовала, как болят мускулы шеи, — наверно, оттого, что она так долго держала высоко поднятую голову перед Синекаевым. Ее охватило чувство тупого утомления, и она смотрела перед собой на небо, сиявшее в открытом окне, с покорностью жвачных животных. Потом взяла чей-то карандаш и стала писать вяло и почти бездумно на клочке бумаги:
«Ничего не болит и не грустно. Сижу, слушаю радио. Надо мной еще этаж: пять или шесть комнат. Сидим вдвоем: я и радио. Знобко. Здесь кто-то недавно курил. А сейчас дым выветривается. Или я привыкла к нему?
Сижу и думаю странную мысль: в чем смысл жизни? Всегда думала, в том: дыши, живи, радуйся, работай, жди своей любви. Может, уже просто молодость прошла, вроде искать нечего? А зачем дышать, как работать, чему радоваться, если любовь умирает? Не знаю, как живут другие; может, у них несколько моторов, подгоняющих кровь?.. Нет, ждать еще буду, и радоваться, и дышать. Только вот Павла не будет, с его карими глазами, круглыми бровями и губами… тоже круглыми! Вот ведь смешное какое лицо…»
Она вдруг заплакала и стала рвать бумажку на мелкие клочки.