«Ах, что мне за дело до их Городка! До их отношений», — досадливо подумала она тогда и вдруг осеклась.
У каждого человека есть в жизни свой «старший». Какими бы взрослыми ни стали мы, этот неизменный образ бывшего командира, отца или школьного учителя, сопутствует нам в жизни, на него мысленно равняешься в трудную минуту, перед ним держишь ответ.
В Великих Луках, где родилась и выросла Антонина, кроме официальных лиц, которые, проработав год-два, переводились в другие места, оставляя по себе худую или добрую память, жил в течение шестидесяти лет человек, без которого, казалось, нельзя было представить и самого города. Бывший земский врач, Виталий Никодимович Ляровский, — когда он, худой насмешливый старик, шел по улицам, словно ветер сдергивал шапки с прохожих. Уже много лет он работал туберкулезником, рентгенологом, но по-старому принимал в городе все трудные роды, шел ночью к заболевшим детям, когда к нему прибегали растрепанные, плачущие женщины. Он был первым, кто вернулся после освобождения Великих Лук на груду дымящегося камня и устроил в подвале городскую амбулаторию. Бои шли рядом, еще даже временного постамента не было на могиле Матросова, а великолучане уже тянулись по всем дорогам. Неузнаваемы стали родные места: вместо домов — глубокие ямы, вместо застроенных набережных — просторный луг, и в низких снежных берегах текла одичавшая речка Ловать. Соседи, земляки, не узнавая города, взволнованно обменивались рукопожатиями.
— Виталий Никодимович? — спрашивали они на третьем слове. — Вернулся? Жив?
— Да, да! Принимает и ходит на вызовы, как всегда.
Антонина была пятилетним ребенком, когда Виталий Никодимович лечил ее от воспаления легких. Раз в год она приходила на проверку в диспансер, потом подросла, училась на курсах сестер и сдавала ему зачеты, потом, уже твердо решив, что нет на свете ничего нужнее медицины, собралась уезжать в институт. Старый доктор за все это время сказал ей не более десятка слов, но она после каждой сессии аккуратно посылала ему открытки. Уже с назначением в кармане в далекий Глубынь-Городок Антонина опять заехала на родину и впервые поднялась по крутой прохладной лестнице нового дома.
Виталий Никодимович открыл сам.
— Здравствуйте, доктор, — сказал он, распахивая перед ней дверь и почтительно наклонив голову.
Она просидела в его кабинете — узкой комнате, тесной от книг, — весь вечер, и это было для нее как второе рождение. Она возвращалась по тихому ночному городу, настоящему городу, с площадями и скверами, где дощечки-надписи предупреждали прохожих: «Товарищи, здесь посеяна трава, не топчите!» Шла тихо, счастливая, полная глубочайшей благодарности. Ведь если б не он, этот насмешливый старик с висячими усами, она могла, пожалуй, стать инженером, учителем, бухгалтером, кем угодно, а это было для нее сейчас все равно, как девушке посмотреть в лицо любимому и подумать: «Неужели мы могли разминуться в жизни?»
Антонина не была сентиментальной, она не хранила фотографии Ляровского с трогательной надписью «любимой ученице», она просто приняла на свои руки часть той работы, которую он не успел переделать за шестьдесят лет. Все чаще он досадливо оглядывался на возраст: «Эх, дайте-ка мне, как Фаусту, еще одну жизнь!»
После ночной беседы Антонина унесла множество недодуманных мыслей, начатых проблем. Голова ее гудела.
— Что? Посадил ежа под череп? — фыркал в усы Виталий Никодимович, разгуливая по комнате и вдруг останавливаясь перед ней на полуслове. — Вижу: загорелись глаза тигриным блеском! Боюсь только, выйдете замуж — кастрюльки, пеленки, губная помада… Нет, поймите меня правильно: женщина должна родить хоть одного ребенка, без этого она пустоцвет. Но ищите себе пару, единомышленника в жизни ищите, Антонина Андреевна!
Он знал все то, что уже произошло с ней, и не осуждал, а только предостерегал на будущее.
За спиной у Антонины была грустная история, которая свалилась на нее в восемнадцать лет, а ведь и более крепкие плечи могли бы согнуться под такой тяжестью!
В то самое время, когда в развалинах Великих Лук доктор Ляровский открыл школу медсестер, а практику девушки проходили в походных госпиталях, бинтуя огнестрельные раны, когда по городу шли войска, задерживаясь только для короткого ночлега, а уходя, солдаты видели обгорелые камни да печные трубы, одиноко поднятые к небу, — в эти дни все люди жили особой, приподнятой жизнью, и, может быть, именно поэтому так много совершалось тогда опрометчивых, самозабвенных поступков.