— Не! Я всего четыре разрешал.
— А скосили двадцать.
— Тридцать, — тихо и честно добавил помощник председателя Грудик, отводя в сторону карие страдающие глаза.
— Кто косил?
— Не знаю.
— Не знаешь? — протяжно проговорила Максимовна. — А мы знаем. Заведет в чайную, поставь ему пол-литра и коси. Под суд людей подводит!
Опять что-то переломилось в настороженной тишине собрания. Блищук неотрывно глядел на лохматую байку скатерти, погасшая папироска не дымила в его заскорузлых пальцах. Клава, с закушенной губой, уронила карандаш. Ключарев обождал, пока стих и этот слабый шум, потом поднялся, глубоко вдохнув горький устоявшийся воздух.
— По-моему, все ясно, товарищи. Кто за то, чтобы Грудик временно исполнял обязанности председателя колхоза — исполнял честно, хорошо, как учит партия, — кто за Грудика?
Грудик обвел присутствующих благодарным горячим взглядом и вдруг, споткнувшись о Блищука, виновато потупился.
— А в помощники Антона Семенчука, — сказала Максимовна и махнула рукой, как отрубила.
— Борвинке доверите?
— Оставим, оставим. Она девка добрая, — сказали, жалея ее, и Семенчук и все.
Блищук долго не хотел отдавать печать. Уже почти все разошлись, а он сидел на своем председательском стуле, вцепившись руками в край стола. Лицо у него выражало полную растерянность, и все мысли, казалось, сошлись на одной: рушится долгая привычная жизнь, жизнь никому не подотчетного хозяина («Ключарев в районе, я здесь»), премированного главы знаменитого колхоза. Сейчас, если выпустить эту круглую печать из рук, встать из-за стола, больше уже не сесть за него, не вернуться!
Минуты — почти ощутимые — катились мимо, не оставляя никакой надежды. Что-нибудь придумать, что-нибудь сказать…
— Вы побачите, через две недели все у меня пойдет… Скажите, что сделать, — сегодня сделаю…
И уже знал, что говорит напрасно, сам не веря в это.
Борвинка, все так же закусив губу, написала акт. Блищук прочел его слово за словом, спотыкаясь на буквах, как можно медленнее, потом — как бросаясь в холодную воду — подписал.
Никто не заметил, как он встал из-за стола, как ушел. И только Клава говорила потом, что постоял он еще под окном, приподнимая край белой занавески…
— Ну, вот, — устало проговорил Ключарев поднимаясь, — вот и все. Через несколько дней созовем общее собрание, подберем толкового председателя.
Он оглянулся на оставшихся: обоих Семенчуков, парторга, Борвинку, Грудика. Клубы дыма медленно уплывали за окно. Вновь назначенный прокурор, только что окончивший вуз, которого Ключарев возил с собой по району, сосредоточенно перелистывал дела в оставленной блищуковской папке. Полный еще не притупившимся чувством новизны и важности своего дела, он то усмехался, то строго хмурился, словно всем своим видом хотел сказать: теперь все пойдет по-иному, уж я за это ручаюсь!
— Необходимо выяснить: нет ли поводов для вмешательства закона? — сказал он.
— Выясняйте. Это — ваше право.
Прокурору показалось, что секретарь райкома чем-то недоволен, может быть даже им самим, и он вопросительно взглянул на Ключарева. Его молодое лицо так ясно отражало каждую мысль, что Федор Адрианович невольно усмехнулся невеселой усмешкой.
— Пропал на наших глазах человек, вот что, товарищ прокурор!
4
Слово, которое так ненавидел Ключарев — «формализм», — сегодня было применимо к нему самому.
Он был формально прав. Он мог отчитаться за каждый свой поступок. Даже то, что казалось Пинчуку нерешительностью, промедлением, имело и смысл и оправдание.
— Нам уже ясно, что Блищук выдохся и тянет колхоз назад. Но если сегодня отстранить его, Большаны, пожалуй, нам не поверят. Когда коммунисты выносят решение, оно должно быть обосновано и понятно всем. Мало доказать с цифрами в руках, куда ведет Блищук колхоз, но надо суметь раскрыть и глубокую антиморальную сущность блищуковщины. Надо добиться того, чтобы колхозники почувствовали свою силу, свою, а не Блищука. — Так он сказал на бюро, и эти слова были даже запротоколированы. Его нельзя упрекнуть и в угодничестве. Он поступил вопреки воле облисполкома, который хотел бы, оберегая честь мундира, потушить дело Блищука, несмотря ни на какие запросы.