Переступая песчаные — не выше картофельной грядки — Гималаи под бдительными взорами мальчишек, Женя в самом деле на какой-то момент почувствовала себя вдруг открывателем миров… «Что за молодец этот Костя!» — искренне восхитилась она.
Энергично распахивая, двери, он провел ее по пустым классам, где в одном месте сидела, нахохлившись, сова, а в сарае взад и вперед бегали, как маятники, лисята. Если позвать «лис, лис», они шли на зов. Стеклянный ящик, выложенный корой и елочками, стал зимним приютом муравейнику.
— Мы его выкопали в лесу, целиком, а весной перенесем на Остров трудолюбивых. Видите лампочки? Это специальная батарейка. Потушишь свет, и они отправляются спать. Однажды я не был в Братичах два дня, смотрю: муравьи прямо шатаются от истощения. «Кормили?» — спрашиваю. «Да». Оказывается, двое суток горел свет, и муравьи все работали. У них такой закон: отдыхать только ночью.
«Как здорово! — снова подумала Женя. — Земля для него будто шире, интереснее, заселеннее, чем для каждого из нас…»
— Вы биолог? — спросила она.
— Философ, — отозвался Костя, немного погрустнев. Но это облачко слетело с него быстро.
На пришкольном участке, раздвигая пахучие стебли конопли, они уже заговорили о возможностях всего колхоза.
— По-моему, Братичи выходят сейчас в первую шеренгу по району, — сказала Женя, гордясь своей осведомленностью. — В этом году миллионерами, пожалуй, станут!
— Миллионеры! Да они могут двадцать раз миллионерами стать! Я и Любикову это говорю.
И, поймав ее недоверчивый взгляд, он самолюбиво вспыхнул.
— Хотите, докажу на примере? Смотрите сюда. — Костя обвел жестом все вокруг. — Раньше на пришкольном участке разводили всего понемножку: рожь, овес, овощи. Выручали от силы тысячу рублей. Наконец этой весной бывший директор догадался. «Давайте, говорит, сажать только овощи и коноплю. Это выгоднее». Я подсчитал: осенью доход будет с этого участка уже не меньше восьми тысяч, особенно за коноплю. Конопля это — о! — Он почти с благоговением поднял палец. — Я Любикову говорю: «Алексей Тихонович, у вас сорок га конопли, а почему не двести? Земля есть, рабочих рук хватает». Мнется: «Ну уж и двести…» Доказываю с карандашом в руке, сколько прибыли получит колхоз. «Нет, отвечает, хоть бы сто для начала… Уж больно она истощает землю». А агроном тут же рядом стоит. «Так введем, говорит, наконец твердые севообороты, станем хозяйствовать по-настоящему!» Вот, например, мы, школа, с этих же своих соток получим через три года сорок тысяч. Откуда? — Он указал на заботливо подвязанные яблоньки-двухлетки. — Их пока пятьдесят штук. В этом году посадили еще двести. Вот какие у нас возможности! Так ведь это только девяносто соток. А в Братичах земли две тысячи га!
И хотя даже и Женя с ее крошечным жизненным опытом понимала, что не все, должно быть, так просто и у Любикова есть свои резоны возражать Соснину, ее не могла не покорить стремительная Костина жизнерадостность, которая была так сродни ей самой; желание все переделать своими собственными руками, тотчас! Казалось, ум его постоянно находился в кипенье, и чем больше прибавлялось ему работы, тем он становился деятельнее.
Посреди разговора Костя вдруг озабоченно приподнялся, вглядываясь через пыльную дорогу туда, где за холмом чуть виднелось гречаное поле.
— Где же мои ребята? — пробормотал он, бросив взгляд на часы. — Мы тут во время уборки с младшими в ближайшую бригаду молоко на поле носим. Где подальше — там возят, а здесь близко, да и лошади заняты в колхозе.
Он встает во весь рост и кричит, сделав из ладоней рупор:
— Ре-бя-та! Э-ге-ге!
Издали ему откликаются. Девчонки и мальчишки бегут, вздымая клубы пыли.
Пока они подходят, он говорит Жене задумчиво:
— А как они ревнивы, класс к классу! Попробуй-ка удели кому-нибудь больше внимания. Я никогда не думал, что детская привязанность — такое глубокое и беспокойное чувство. Ведь ребенок еще сам не знает, чего он хочет от человека…
Первые подбежали девчонки, пыльные, растрепанные, с исцарапанными ногами, — и тотчас все вокруг защебетало.
— Константин Евгеньевич! Сейчас подоят, уже бидоны стоят!.. Константин Евгеньевич!..
Они сели тут же, на траве, беззастенчиво рассматривая Женю и обхватив руками острые коленки, узкогрудые пятиклассницы, лишенные еще и тени кокетства. Были среди них такие, с кем Соснин уже успел побродить по окрестностям, и у них находились общие воспоминания («А помните, как палка обгорела и все ведро бух в костер?»). Посмеиваясь и пошучивая, он вспоминал какие-то мелкие происшествия, которые заставляли их краснеть от удовольствия или от смущения.