Костя чуть подался вперед.
— Твоя? — спросил он. — Большанская?
— Моя, — отозвался Василь и вдруг поперхнулся на этом слове.
2
Ключарев не был в районе неделю: ездил на сессию Верховного Совета, потом участвовал в республиканском Пленуме ЦК и когда вернулся, то, едва заглянув в райком, отправился по колхозам.
У Любикова он наткнулся сразу на неприятность: начали поднимать зябь, а с поля еще не свезли солому из-под комбайна, и тракторист составил на председателя акт. Он возмущенно протягивал его Ключареву: не хочет подписывать председатель колхоза!
Подошел Любиков, крупный, с покатой спиной, с мягкими синими глазами под загнутыми ресницами и молодым, добро улыбающимся лицом, но, скользнув по трактористу взглядом, насупился и отвернулся.
— Правда это? — не то строго, не то весело спросил Ключарев. Он смотрел на Любикова с горделивой нежностью — он любил его. Это был его выдвиженец, его ученик.
Любиков покрылся густейшей малиновой краской обиды и возмущения.
— Значит, подписать?! А он не мог на другое поле перейти, график передвинуть? Дюже принципиальный! Ну, я подпишу, подпишу… — Он тут же подписал, бормоча бессвязные угрозы по адресу МТС: они так, и мы так будем…
— Это что? — грозно, но тихо сказал Ключарев, хотя улыбка все еще не покидала его глаз.
— Да ведь, Федор Адрианович…
Он стал было торопливо жаловаться. Но Ключарев не очень слушал.
— И это Любиков! Эго у Любикова! — повторял он все строже. — У тебя акт превращается в акт мести, что ли?
Любиков возразил еще что-то, потом завздыхал, улыбнулся, махнул рукой. Ключарев посадил его с собой в машину и подвез до правления.
— Алексей, не хочешь мне верить, так ЦК партии поверь: МТС — твоя правая рука.
— Федор Адрианович, я понимаю, только ведь наша МТС…
— МТС тоже не в один день становится образцово-показательной. А у тебя личное самолюбие сильнее государственных, интересов. Легче, кажется, достигнуть соглашения на международной арене, чем у нас в районе между МТС и председателями колхозов. Эх, портишь ты мне настроение в такой день!
В Большаны Ключарев приехал вечером, никого не предупреждая.
По пути «победка» обогнала парочку, и Саша нарочно окатил обоих безжалостным светом фар.
У парня висела через плечо гармонь, а девушка зажмурилась и прикрыла лицо руками. Машина затормозила.
— Добрый вечер, — вежливо сказал Ключарев. — Как дела, Сима? Зажила ли твоя рука, Мышняк? Садитесь, подвезу.
Сима Птица, с румянцем на щеках, посмотрела на Ключарева исподлобья. Дмитро выступил чуть вперед, заслонив девушку; бисер на ее черном корсаже заблестел в косой полосе света, как разноцветные звездочки, и погас. «А ведь это чуть ли не в нашем районе жила купринская Олеся!» — вспомнил вдруг Ключарев.
Но едва ли даже и воспетая Олеся была красивее Симы! Ее голубые крупные глаза смотрели так прямо, так чисто, легкие бровки изумленно взлетали на белый лоб, губы смеялись.
— Нет, товарищ секретарь, — отозвалась она с откровенной прямотой юности. — Мы уж дойдем сами.
Машина тронулась медленно, неохотно, и до самых Большан ее нагоняли Симины песни:
Припевка разносилась звонко, как чистое серебро. «Вы слышали ее голос?» — вспомнил Ключарев и вздохнул.
— Что, Саша, как думаешь: лучше на «победе» ехать пли пешком идти, как они?
— И на «зиме» не лучше, — честно отозвался шофер, тоже, вздыхая.
В правлении сидели Снежко, бывший инструктор райкома, новый большанский председатель, подперев голову ладонями, и счетовод Клава Борвинка — проверяли отчетность.
— Не знаю, когда Блищук находил время пить, мне даже спать некогда! — сказал Снежко после того, как обрадованно, долго не выпуская, пожал руку Ключареву.
Секретарь райкома присел рядом, полистал толстую шнурованную книгу.
— Ну что, не очень боязно, Николай Григорьевич?
Клава Борвинка, разбитная и бойкая, как все большанки, тотчас отозвалась, стрельнув взглядом и на Ключарева и на нового председателя:
— Чи мы такие страшные, товарищ секретарь?
Снежко только молча усмехнулся.
Николай Снежко был из тех людей, о которых на первый взгляд не скажешь ничего определенного: ну, молодой, веселый, в компании не дурак выпить, дадут дело — не откажется, но добровольцем вперед не полезет. Была у него фронтовая поговорка: «После нас не будет нас», — и он совал ее всюду, к делу и не к делу: то шутливо, то иронически, то бесшабашно.