Когда Ключарев случайно останавливал на нем взгляд, он привычно думал: «Ох, красив, черт!», — но, надо сказать правду, не очень вдумывался, что у Снежко там, за черными бровями…
В начале лета Снежко поехал в область хлопотать, чтобы прислали мелиоративный отряд в район. А дня через два дал уже телеграмму из Минска: «Беру измором министерство. Шлите командировочные». Командировку пометили задним числом. Снежко вернулся в район с приятным известием: мелиораторы выехали. А кроме того, привез накладные на отгруженные для Глубынь-Городка машины: кусторезы — два, корчеватели — один, канавокопатели — два.
— Так и добивался: заместитель министра меня из кабинета выгонит, а я опять иду. «Ох, говорит, проклятый городчук!» А я не отказываюсь: что ж, правда, городчук. Так и в командировке помечено: из Глубынь-Городка.
Когда Блищука в Большанах на время заменил Грудик, Снежко первый сказал в райкоме:
— Нет, Грудик не потянет, Федор Адрианович. Того, что Блищук напутал, не распутает.
— Ну, так предлагай, кого вместо Грудика, — не очень ласково отозвался уставший Ключарев. — Может, мне самому туда идти?
— Вам не надо.
— Тогда тебе? — и вдруг внимательно, будто впервые видя, посмотрел на Снежко.
Тот только шевельнул пушистыми бровями в ответ на этот испытующий взгляд.
— Если райком мне доверит, пойду в Большаны.
— Вот что, брат Николай Григорьевич, — сказал тогда (разговор этот происходил месяц назад) секретарь райкома совсем уже другим тоном, — рабочий день кончился. Жена твоя не обидится, если пойдешь ко мне чай пить? Кстати, расскажешь, как видел в областном городе Лобко. Был ведь у него?
— Был. Хочу тоже с осени, Федор Адрианович, в институт заочно поступать, как посоветуете? Леонтий Иванович там политэкономию читает, обещал помочь на вступительных экзаменах.
— Меня что-то Леонтий Иванович еще не зовет к себе в институт, — ревниво проворчал Ключарев. — Ну, вот тебе моя рука на доброе дело, учись! Будешь у нас по району первый председатель колхоза с высшим образованием!
О том, что в Большаны приехал секретарь райкома, очень быстро узнали по селу, и, будто созывалось какое-то собрание, комната набилась битком. Каждый входящий здоровался с Ключаревым степенно, за руку, и улыбался во весь рот: его уже давно не видели!
Ключарев сел не за стол, а на подоконник, не снимая пальто. Белый шарф вокруг загорелой шеи придавал ему вид легкий, праздничный, словно он только что вернулся из отпуска.
— Ну, ну, — говорил он, пуская вверх дым душистых привозных папирос, — что же вы тут за месяц хорошего сделали?
Все заулыбались переглядываясь.
— Жито собрали и сдали госпоставки, канавы копаем, торф возим. Помогаем Лучесам бульбу копать. Авансы выдали на трудодни… — Антон Семенчук загибал пальцы, крепкие и темные, как древесные корни.
— А еще? А еще?
— Сад садим, товарищ секретарь.
— Сколько га?
— Двенадцать.
— Да это большанцам по одному только яблочку в праздник! А если двадцать га? Вот, товарищи, все правление налицо, давайте сразу и решим. На будущий год столько саженцев не получите, учтите: сейчас многие колхозы не при деньгах, а потом станут побогаче. Ну, а вы и теперь миллионерщики, гроши у вас все-таки есть.
Все засмеялись. Снежко хлопнул ладонью.
— Согласен! — сказал он, засверкав глазами. — Дадим еще две тысячи на сад!
— Так… Еще что нового?
Все старательно припоминали.
— Гараж будуем, свинарник.
— А новое, новое? Будуете-то вы давно.
— Канав богато накопали, — с гордостью повторил Антон Семенчук. — Хотим землю нашу по-хозяйски осваивать: сто га осушить, двести выкорчевать. За осень канаву до Глубыни доведем.
Ключарев посмотрел на всех лукаво, исподлобья.
— Говорят, вы все по Блищуку плачете, просите его обратно?
Снежко, тотчас подпадая под его тон, начал вслух прикидывать:
— Тогда я опять в райком или подыскивать какую другую работу, Федор Адрианович?
Хотя все понимали, что шутка, кто-то обеспокоенно крикнул:
— Да никто не жалеет!
Ключарев закурил от лампы; все его лицо осветилось, глаза стали совсем прозрачными, плутовскими.
— Не знаю, как вам, а мне ваш новый председатель нравится, а?
— И нам нравится, — отозвались с облегчением.
Снежко вдруг густо покраснел и, сам рассердившись на себя за это, буркнул, хмуря густые брови: