Это же не что иное, как месопотамские символы, которые он изучал для своей докторской диссертации! Зная, что месопотамские пиктограммы являются самой ранней из известных форм письма, датируемой 3000 г. до н. э., доктор Берроуз прекрасно понимал, что на протяжении столетий наблюдалась тенденция к тому, что пиктографические значки становились все более и более схематичными. Первоначальные символы понять было нетрудно — изображение лодки, сосуда или пшеницы, — но со временем они стали настолько стилизованными, что обрели сходство с клинописью, вырезанной на среднем и нижнем фрагментах. Превратились в алфавит.
— Да! — сказал он, увидев, что в верхнем отрывке повторяются слова молитвы из среднего куска.
Однако казалось, что эти письмена вовсе не произошли напрямую от пиктографических символов. Внезапно доктор осознал всю важность того, на что случайно наткнулся.
— Господи! Столько тысячелетий назад финикийский писец каким-то образом спустился сюда с поверхности… он сделал это… вырезал перевод с древнего иероглифического языка. Но как он только сюда попал?
Надув щеки, доктор медленно выпустил воздух через губы.
— И эта неизвестная древняя раса… кем они были?.. Кем, черт побери?
Он перебирал в уме возможные варианты, но один, пусть и самый надуманный, по значимости заметно превосходил остальные.
— Атланты… Затерянный город, Атлантида!
Задержав дыхание, Берроуз почувствовал, как от догадки забилось сердце.
Не переводя дух, он забормотал про себя, поспешно переключив все внимание на нижний отрывок на зарисовке, сравнивая его с финикийскими словами, написанными выше.
— Ей-богу, похоже, я разгадал. Это… та же самая молитва! — воскликнул он. И тут же заметил сходство иероглифов в верхней части таблички с формами букв внизу — у него не осталось никаких сомнений, что они как-то связаны, что пиктограммы эволюционировали в буквы.
С помощью финикийского письма, пожалуй, не составит труда перевести нижний фрагмент. Теперь есть ключ, который позволит перевести все таблички, которые он нашел в пещере и переписал в журнал.
— Я могу, черт побери! — ликующе заявил доктор, еще раз пролистывая зарисовки. — Могу читать на этом языке! Мой собственный Розеттский камень.[1] Нет… стойте…
Доктор поднял палец вверх, когда его осенило:
— Камень Берроуза!
Вскочив на ноги, он, обращаясь в темноту, победно потряс журналом над головой:
— Камень доктора Берроуза! Эх вы, болваны, сидящие в Британском музее, в Оксфорде и Кембридже… и плюгавый профессор Уайт, и дружки твои из Лондонского университета, которые нагло присвоили мои римские раскопки… Я ПОБЕДИЛ… МЕНЯ БУДУТ ПОМНИТЬ!
Его слова эхом разнеслись по всему ущелью.
— Может, у меня в руках даже тайна Атлантиды… И ЭТО ВСЕ МОЕ, ЧУРБАНЫ!
Тут опять послышалось щелканье, и доктор поспешил схватить фонарь.
— Что за?..
Там, куда упала полоска съестного, шевельнулось что-то большое. Дрожащей рукой Берроуз направил туда свет.
— Нет! — ахнул он.
Он увидел существо размером с маленький семейный автомобиль, с шестью угловато торчащими членистыми ногами и огромным выпуклым панцирем. Желто-белого окраса, оно тяжело продвигалось вперед. Доктор Берроуз видел, как грязные жвала перетирают еду, брошенную им в сторону. Изучающе поводя усиками из стороны в сторону, существо очень медленно двигалось к нему. Берроуз сделал шаг назад.
— Просто… не… могу… поверить, — выдохнул он. — Что это за… насекомое-переросток, во имя всего святого? Огромный пылевой клещ? — продолжал он, тут же мысленно поправив себя. Он прекрасно знал, что клещи — не насекомые, а паукообразные, проще говоря — пауки.
Что бы это ни было, но оно остановилось, явно осторожничая, ритмично двигая усиками, словно двумя палочками для еды. На голове чудища не было видно ничего похожего на глаза, а панцирь выглядел толстым, как танковая броня. Но приглядевшись поближе, доктор заметил, что он сильно помят, с порезами и вмятинами по всей тусклой поверхности, а по краям видны зловещие углубления — там панцирь словно треснул.
Несмотря на размеры и устрашающую наружность, доктор Берроуз почему-то чувствовал, что опасности этот зверь не представляет. Существо не делало никаких попыток приблизиться к нему, осмотрительно оставаясь на месте, возможно, опасаясь доктора даже больше, чем он боялся его.