В ту минуту я смотрел на чуть помигивающий экран, точнее на молодую девушку, сидящую на стуле и водящую смычком по струнам виолончели. Я наблюдал за игрой красивой брюнетки и в какой-то момент понял, что слышу,… что слушаю «Песню Вечерней Звезды» Вагнера, из оперы «Тангейзер». Так, судя по словам внизу экрана, называлось это произведение. Та песня сказала мне больше, чем могли бы сказать все книги всех библиотек в мире, чем все звезды всех галактик. Мне показалось, что я наконец стал дышать, что раньше в мои легкие поступал какой-то дешевый кислородозаменитель. Мне показалось, что до этого я был мертвым, получеловеком.
Я потянулся и добавил звук.
А потом все пропало. Словно и не было никогда.
Иногда я думаю, что это была какая-то изощренная галлюцинация. Но в то же время я готов поклясться, что слышал, как меняется мелодия, как одни аккорды сменяются другими, как необычно поскрипывают струны под смычком…
У меня было все. Ровно четыре минуты у меня было все… А потом ничего этого не стало. На мгновение я стал сказочно богат, как не бывает богат самый известный шейх или прославленный король. А потом – абсолютно нищ…
И с тех пор я так и не избавился от того ощущения, что тот стеллаж, что скрывается за моей грудной клеткой, пустует. Кто-то взял с него самую увлекательную книгу, но так и не вернул…
Да. Я не всегда был глухим…
- Больше старик не произнес ни слова. Если меня кто-нибудь спросит рецепт быстрого взросления: как за пару минут перенестись с разрисованной школьной парты годков так на двадцать-тридцать вперед, я направлю его на прием к деду Глебу. – Сашка минуту как перевернул кофейную гущу на блюдце, и теперь рассеянно изучал ее. – Я не знаю, каким образом он все это выговорил – люди с нарушением слуха вроде как и способность к осознанной речи теряют – одно знаю, со скамейки поднялся уже не тот Сашка. Не тот Сашка, что заразительно смеялся в кинотеатре над ужимками и шутками Луи де Фюнеса, не тот Сашка, что с криками и улюлюканиями запускал с братом ярких цветастых воздушных змеев на пустыре около заросшего пруда, не тот Сашка, что мог на спор пройти на руках от сухой рябины до бордюра и назад, ровно шестнадцать мальчишеских метров, не тот…
Сашка поднял голову и посмотрел мне в глаза. Взгляд, после которого я стал перебирать в голове возможные отговорки как бы поскорее свалить. «И дернул же меня кто-то за язык спросить про это счастье. Ну и говорили б о красивых женщинах и футболе, деньгах и пиве».
- Знаешь, я ведь совершенно не умею любить. Я не знаю что это. Что такое любовь. Да, я читал Святое Евангелие и преподобного Максима Исповедника, Эриха Фромма и Клайва Льюиса. Но так и не смог понять на опыте. Во мне этого нет.
Я искал ее на мексиканской вершине Орисабу и на дне винных бокалов, в общении с амстердамскими «ночными мотыльками» и на диких пляжах Коста Бланка. Ходил вечерами по затихающим улицам, заглядывая в лица прохожих, исподтишка следил за парами в парке и кафе, смотрел на гаснущие окна в засыпающем городе…
Однажды, сидя в сквере у заброшенного фонтана с скульптурами танцующих нимф, наблюдал как одна рыжеволосая девчонка лет двадцати пяти с лицом ангела и ногами фотомодели что-то, размахивая руками, яростно кричала в лицо парню. Достаточно долго для того, чтобы проверить исправность его нервной системы. Минут десять точно. Высококвалифицированная промывка мозгов. И что же он сделал? Просто обнял ее, без единого слова. Понимаешь? Крепко прижал к себе и не отпускал, пока рука, пытавшаяся колотить его по спине, не успокоилась. Этого было достаточно. А потом они ушли. Я успел заметить, как она вытирает платком тушь с горящих от радости глаз. Что это было? Проявление слабости и глупости или ума и любви?
Знаешь, думаю, тот глухой старик-виолончелист, познавший полноту и наполненность, гораздо счастливее человека, которому изначально при сборке не добавили в комплектацию коробочку с названием «Любовь», решили, что она занимает слишком много места…