Не знаю, но, по-моему, горячий душ… меня только еще больше одурманил.
Все вертелось-кружилось, как сумасшедшее. И это после того, как я проспала там весь день?
Да уж. Ну, ну.
Вдруг распахнулась дверь душевой — попытка (моя) навести фокус (понять, что за звук; что происходит).
Нервно дернулась, сжалась, прикрывая свое тело.
— ЧЕРТ! ДОМНИК! Я же… голая! Какого… — только и успела прокричать.
Приблизился. Резко, властно подхватил меня себе на руки и притиснул к стене.
Невольно обняла ногами за пояс… и прижалась к его голой груди.
(но штаны, чертов ремень его штанов больно врЕзался в кожу)
Глаза в глаза. Нервно, шумно дышу.
— Доминик. Т-ты… т-ты чего?
Доля секунды (или это было не так молниеносно, как для моего тормозящего рассудка) — прижался, впился поцелуем в шею. Резкая боль — и в кожу, в мою плоть… вошли клыки.
Нервно дернулась — но слишком крепко удерживал.
Буквально мгновение — и в голове совсем все помутнело.
Но в сознании. Еще в сознании.
Тихой, тонкой, больной струйкой стал врываться в меня эйфорический приход.
Чувствовала, чувствовала, как сосет, выдавливает, вытягивает из меня кровь. КРОВЬ.
Но… отчего-то… это было… приятно.
Безумие. Дурное, гадкое, сладкое, безумие разрывало меня изнутри.
Хотелось…. хотелось еще, еще. ЕЩЕ! Ни предела, ни меры, ни конца.
Ненасытно выгнулась, выгнулась в дугу, притискиваясь всем телом к нему, чтобы чувствовать каждой клеточкой,
каждой точечкой слиться….
… обвилась руками вокруг его шеи и еще сильнее прижала к себе.
Жадные, больные, ярко огненно-золотистые звездочки полоумно выплясывали перед глазами, сверкая, извиваясь на беспроглядно черном полотне.
Удовольствие. ДИКОЕ, ЖИВОТНОЕ, НЕОБУЗДАННОЕ удовольствие.
Эйфория. Наркотический ЭКСТАЗ.
Невольно застонала, застонала в объятиях.
А сил, с каждым разом, оставалось все меньше и меньше…
да лишь на то, чтобы периодически делать… вдох… выдох.
Обмякла, обвисла.
Отдалась вся ему.
Делай что хочешь.
Хоть убей, хоть выброси…
* * *Вдруг отстранился (нехотя, медленно; через силу) —
резко дернул, чиркнул зубами себе по запястью.
Темно-бурая, гадкая кровь тут же выступила наружу.
— Пей, — едва слышно прошептал, — ткнул в лицо, прижал к губам.
Попытка отодвинуться, выбраться — но еще сильнее сжал, придавил меня к стене (подхватил удобнее, чтобы не выскальзывала).
Вода, струйками тонкими, колкими (вырываясь из дождика) жадно впивалась, касалась плеч, рук, лица Доминика. Быстро извиваясь, убегала прочь. Скатывалась вниз.
И сейчас, бездушно разбавляя собой багровую жизнь…. в пурпурные фронтолизы, пыталась забрать, отобрать его,
моего Бельетони,
у меня.
— ПЕЙ! — злобно ткнул запястьем мне в рот. Вплотную притиснул к губам рану.
Горькая, вязкая, едкая… кровь стала медленно (вперемешку с водой) заполнять мой рот.
Несмелый глоток…
еще,
и еще,
и еще…
* * *Отстранился. Бережно опустил на пол.
Короткий взгляд в глаза.
Ласковый, нежный поцелуй в губы (слизав остатки крови)…
— и вышел прочь.
Исчез, исчез, оставив меня одну.
— Доминик!
(казалось, крикнула сама себе)
Дурная, охмеленная, пьяная,
смирившись, прижалась спиной к стене.
Лицо под струи горячей воды.
Тяжелый вдох.
Что это было?
И…, главное, зачем?
Глава Двадцать Четвертая
Гори оно все… синим пламенем.
Натянула на себя ночную рубашку — и кулем завалилась в кровать.
Спать. Я буду СПАТЬ!
* * *— ТЫ ЧЕГО РАЗЛЕГЛАСЬ? — от дикого визга меня подкинуло на месте.
— Какого лешего? — пробурчала себе под нос и накрылась сверху одеялом (спряталась).
— ВСТАВАЙ, я сказала! — резко дернула на себя, едва не разорвав пододеяльник.
— Отвали! Я спать хочу!
— Я тебе сейчас высплюсь! Одним махом! Встала и пошла в теплицу.
— ЧЕГО? — удивленно уставилась на Морену (забыв про сон).
Ехидная улыбка заплясала на ее лице.
— В теплицу. Матушка Жаклин рада будет тебя видеть там… целый месяц, дорогуша. И главное, — вдруг приблизилась; глаза в глаза (да так близко, что я чувствовала ее ядовитое дыхание), — заступника твоего больше нет. А значит — я с тебя три шкуры сдеру.
Резко отстранилась. Разворот — и пошла на выход.
(на мгновение застыла у дверях)
— Через пять минут жду внизу, — (прошипела, не оборачиваясь), — иначе месяц вырастет в два. А мало — то и в три. Я тебя перевоспитаю.
— Эт еще кто кого! — только и успела гаркнуть вслед (но та уже скрылась; искренне надеюсь, что все же услышала…)
Э-э-э… а теперь, рассудок, поподробнее.
Какого еще такого… защитника у меня больше нет?
* * *Нервно потирая глаза, я пыталась прийти в себя.
Битый час торчу здесь, пикирую в отдельные стаканчики рассаду томата.
Боже, какой же это — идиотизм!
Честно, после таких мучений — спокойно смотреть на помидоры не смогу. Да что помидоры? Вообще на зелень. Уже мерцает она перед глазами, едва прикрываю веки.
Ну, де Голь. Как же я тебя ненавижу!
Ух!
Защитник…
И снова я возвращаюсь к этой теме. Нет, конечно, догадки есть. Но почему "его больше нет"? Что случилось?
* * *Странное чувство пустоты, страха, волнения… засели внутри меня.
Почему сегодня на обед… Доминик не явился?
Что случилось?
— Амели…
— Да?
— А…, - (вот черт! и какие же правильные слова подобрать, чтобы не вызвать подозрения).
— Слушаю, — мило улыбнулась девушка в ответ и спешно протиснулась в проход (на ступеньки, дабы вовремя покинуть трапезную).
… и я пытаюсь не отставать (скривилась в мучениях; черт! черт! как спросить?)
— А Бельетони бастует?
— Не поняла?
(аааа, Амели! чего тут не понять! ты что, издеваешься надо мной?)
— На обед не пришел.
— Ах, это. А ты не слышала?
— Нет, — (да уж, глупее вопрос не придумать; коль слышала бы — хрен спросила!)
— Уехал Бельетони вчера.
— Как УЕХАЛ?
— Вот так. Вчера покинул Эйзем.
— Надолго?
— Может, и навсегда, — невольно скривилась и вздернула плечиками (вдруг на мгновение застыла, дабы мы поравнялись, и тихо, вкрадчиво прошептала на ухо). — Поссорились они с Матушкой-настоятельницей.