Теперь, став финансово стабильным, я мог не травить себя его разочарованным молчанием в мою сторону. Я собрался переехать в отель и в ближайшее время, чтобы потом найти и снять квартиру.
Смотрю сейчас в окно: вижу многолюдный город. Сколько людей ради посещения мест, связанных с памятью о великих поэтах или ученых преодолевают океаны, мили, километры… А мои соседи пока не знают, что рядом с ними, вот уже двадцать лет, живет величайший гений на свете. Не знают и мои немногочисленные «друзья» в социальных сетях. Меня это не волнует. Ведь, когда узнают, они не смогут даже поздравление мне написать. Совести не хватит, после того, как никто (никто) не подписал мое открытое письмо с просьбой о спонсировании разработки моего будущего открытия. Да… в такие моменты я предвкушаю, каким мощным реваншем должна стать моя мировая слава. Теперь весь мир у моих ног.
Перед телекамерами и фотографами я позировал в очках и белом халате. Все были довольны: общество видело ученого таким, каким ожидало увидеть, а я, неузнаваемый, в другой одежде без очков, оставлял себе право личной жизни. Коллеги поражались: отказываюсь от того, к чему стремятся полные бездари. Ведь, самореклама – это лишний доход!
Я ехал на трамвае и смотрел на улицу через рекламный плакат на окне: на самом деле, я видел только пасмурное небо конца марта и ноги прохожих: середину перекрывала реклама приставучей сотовой связи. Я попробовал сменить свое местоположение, но человек стоящий рядом был такой высокий, что у меня чуть не появился комплекс Наполеона. Я вздохнул и снова посмотрел в окно: вот какой-то ненормальный пешеход идет с голыми ногами, похоже, что он одет в широкие шорты. Ну, дает мужик! Холодно же ещё! Я поднялся на цыпочки, чтобы увидеть его лицо и понял, что это была женщина в юбке и тонких капроновых колготках. Женщина? А, ну тогда ладно… Всё, о чем я теперь мечтал, чтобы на остановке на меня пала тень от какого-нибудь столба, и солнце, в самый первый жаркий день весны, больше не жарило мне в висок. Я переключил свое внимание на сидящих пассажиров. На одиноких сидениях у окна, один за другой, расположились парень лет двадцати и женщина лет сорока. Их волосы были почти одного цвета, только её, с помощью бальзама и шампуня «блеск и объем», вяло удерживал лак; волосы юноши, не смотря на то, что кто-то старательно пытался прилизать гелем, торчали на макушке, словно молодая трава. Женщина была строго накрашена, а у ее сына (я решил, что это мать и дитя) только недавно появилась щетина в виде пушка. Оба выглядели очень богато и аккуратно: на ней пальто с мехом и очки в золотой оправе, а на нем кожаная куртка цвета дорого дерева. Парень лениво потягивался, а потом закинул голову на спинку неудобного сидения, словно, желая позагорать на солнце, но стоило женщине к нему легонько обернуться, как он дергался, приближался к ней и внимательно слушал. Вдруг, в вагон вошла девушка необычайной красоты: высокая, стройная, светлые волосы почти до колен. Парень вскочил с места, чтобы уступить ей место, трамвай дернуло, и они смущенно обнялись. Их взгляды встретились, чтобы никогда не расставаться, но трамвай тряхнуло и они разбежались кто куда, будто ничего и не было. А на следующей остановке женщина указала на выход; мать и сын вышли из вагона.
Я чуть не выбежал вслед за ним: куда же ты, смотри, кто остался там, в вагоне! Неужели я один заметил, что вы оба почувствовали? Я понимаю, что вы всего лишь показавшаяся мне картинка, но а, вдруг, это один шанс на миллион, а?
Парень даже не обернулся, он, вдруг, не по-сыновьи поцеловал женщину, и я понял, что он ей не сын. С сочувствием я перевел взгляд на белокурую красавицу. Она разговаривала по телефону:
–Нет, Маша, в кино я с тобой не могу сегодня пойти. Я так устала на работе и мне нужно скорее домой, а то любимый уже давно вернулся и ждет ужин. Ой, я так опаздываю, так опаздываю!
Один тягомотный день сменял другой, мне уже казалось, что ничто не вернет мне легкость бытия, не вернет надежд, которые колыхались во мне до открытия «сыворотки молодости», как, вдруг, я увидел, как девочка лет пятнадцати, приспустив на нос очки, разглядывает кукол Барби на полке в детском отделе супермаркета. Она шептала то ли их имена, указанные на упаковках, то ли цены: в любом случае она была поражена их несоответствием с товаром. Было заметно, как её бледные руки дергаются в противоборстве здравого смысла и желания их купить. Хотел бы я также смотреть на машинки или пистолеты на противоположной полке, но мысль «куда мне это сейчас?» било меня по рукам посильнее, чем родительские «нет, это тебе не надо» в свое время.