Невероятно! Никогда ничего подобного не видывал. Они…
«Спасибо, Стив. Вы смотрели репортаж Стива Уилсона с тридцатого по счету ежегодного барбекю в честь оправдания Верзилы Джима Кинси, обвинявшегося в убийстве двух чернокожих врачей, входивших в бригаду по десегрегации больниц. Их изуродованные тела были найдены за городом, в канаве. Несмотря на прямые улики, изобличавшие Джима Кинси, присяжные, посовещавшись час с минутами, признали его невиновным. Как вы только что видели и слышали…»
Господи, барбекю! Пикник, праздник! Каждый год в течение тридцати лет. Все знают, что произошло, все до единого. А им наплевать — то есть нет, именно это они каждый год и празднуют. Они горды его поступком и прячутся за его спиной. Он сделал то, что хотелось сделать всем им. Он герой. У них кишка тонка, а он взял и убил. Он счастлив, весь сияет, не испытывает угрызений совести, не ведает за собой вины. Сияющий и свободный. Двое убитых не в счет, они вообще не существуют. Невинные люди, пытавшиеся помочь другим. Их смахнули, как придорожную пыль, стерли и забыли. Теперь там жрут мясо, хлещут холодное пиво и виски, хохочут и гикают, хлопают себя по коленкам и друг дружку по спине, скрипочки пиликают, все отлично проводят время. Защита наследия. Прав штата. Заслушать показания, потом удалиться в совещательную комнату и болтать там о погоде, урожае, рыбалке в пруду. Посматривать на часы. Присяжные совещаются. Закон и порядок во всей красе. Трактор Ларри. Пикап Дьюи. Видали когда-нибудь такую бешеную корову, как у Ларри? Послать за ленчем. Расплачивается округ. Доесть все до последней крошки. Допить колу. Встать и потянуться. Ну, пора назад. Торжественный вид. Хотя на Верзилу Джима невозможно глядеть без смеха. Да. ваша честь, вердикт вынесен (еще как вынесен, задолго до суда). Никаких прыжков и радостных воплей при оглашении. Двенадцать постных рож. Пусть другие поздравляют Верзилу Джима и лупят его по спине. Зато внутри все поет и хохочет. До чего же здорово! И пусть никто не лезет к нам с поучениями, как жить. Ясное дело, их никто не переделает. Они сами знают, как это делать. Как думать. Кола и виски. Откуда такие берутся? Как становятся всеобщими героями? Отвратительно! Запредельно. Даже сам Барнард по сравнению с этим… А почему, собственно? Вдруг он был коварен? Кто знает, сколько людей погибло из-за того, что он «просто выполнял свой долг». Никто никогда этого не узнает. Верзила Джим по крайней мере сделал это собственными руками. Он не прятался за письменным столом, не прикрывался бюрократией. Этого у него не отнимешь. Но это не оправдание. Оба уничтожали невинных, и им нет прощения. Нельзя допускать, чтобы зло существовало и росло, особенно когда оно обнаружено. Нет, ни за что. Позволять злу жить дальше — значит становиться его частью, поощрять его. Или урок Нюрнберга нам не впрок? Откуда он взялся? Чем занимается? Как умудряется с этим жить??? Мистер Кинси, Верзила Джим, старина, надо думать, ты понятия не имеешь об Интернете. Не беда, он все мне о тебе поведает. Представь, Верзила Джим, там есть даже размер твоих башмаков, цвет твоих глаз, марка нижнего белья и правда о том, есть ли у тебя привычка его стирать. Так что, мистер Кинси, я, проклятый янки, могу, сидя в своем удобном домике, узнать о тебе даже больше того, что ты сам о себе знаешь. Но в этом мало смысла, ведь ты не соображаешь, кто ты такой и что натворил, как и все тебе подобные. Ну, так я скажу тебе кое-что, о чем ты сам ни за что не догадался бы: это все самообман. Обмануть можно только самого себя. Меня ты не обманешь, я, в отличие от тебя, не останусь слепцом. Ты — мерзкое насекомое, вредитель, а вредителей надо уничтожать, нечего позволять им отравлять воздух, которым мы дышим, землю, по которой мы ходим. Ты и твое невежество причинили всем остальным слишком много вреда. Боже, они ведь голосуют, все эти верзилы джимы и остальные парни — избиратели, неудивительно, что в конгрессе столько Джесси Хелмсов и нам приходится расплачиваться за их невежество и порочность…
Разве не предначертано, что никто не останется без утешения? Он так увлечен своим новым делом, что не замечает, как оно поглощает его целиком. Ему даже невдомек, что куда-то подевался револьвер, который два предыдущих дня был с ним единым целым, и он уже не различал, где кончается он сам и где начинается револьвер. Долгими часами сидел он на диване с револьвером во рту, надеясь положить конец своей трагической и полной боли жизни, желая одного — расстаться с этой пустотой ради пустоты вечной; и снова он в одно мгновение сбросил саван пустоты, сам этого не заметив, вопреки своим намерениям. Разве так не бывало раньше? И сколько раз.