Музыка, ликование, аплодисменты, полные надежды мольбы и крики усиливались при появлении каждого нового жертвенника. На город уже надвигалась черная грозовая туча, но ее никто не замечал.
Геракл и Иолай спешили изо всех сил на главную площадь, выдавливая из себя улыбки, когда мужчины пожимали им руки, а женщины всех возрастов бросались им на шею с горячими поцелуями.
В другое время Иолай оказался бы в своей стихии и наслаждался всеобщим преклонением, но сейчас он лишь хмурился, снедаемый скептицизмом.
— Ты шутишь? Это и есть твой план? — спросил он Геракла.
— Все лучше, чем твое «беги».
— Если ты уже успел забыть, я тебе напомню, что мое «беги» сработало.
— Вот и мой план тоже сработает.
— Ты уверен?
— Вполне
— А если ты ошибаешься?
— Я не ошибаюсь, Иолай.
Брови Иолая окончательно сошлись на переносице, но потом внезапно раздвинулись и заняли свое обычное положение.
— А почему бы и нет, по правде говоря? Бывало, помнится, нам приходилось и похуже.
Боковые улочки превратились в людские потоки. Горожане стремились спрямить себе дорогу, вовремя добраться до главной площади, в надежде найти удобное местечко и получше разглядеть начало праздника. Кое-где вспыхивали потасовки, пропадали кошельки, но никто не обращал на это внимания. Отчасти это объяснялось всеобщим праздничным возбуждением, но в основном тем, что в густой толпе ворам не удавалось далеко убежать, их ловили, били и отпускали, и они, опомнившись, возобновляли свои попытки.
У садовой калитки, ведущей к небольшому, но изящному дворцу, стоявшему неподалеку от главной площади, царила относительная тишина. Какофония праздника еще не добралась до этой части города и звучала приглушенно.
— Голикс, ты уверен, что мы поступаем правильно?
— Разве у нас остался какой-то выбор?
— Мы можем убежать. Немедленно.
— Нет. Мы должны довериться Гераклу.
— Мне страшно.
— Не беспокойся. Я буду рядом.
— Ах, ну конечно.
— Цира, не смейся. Мы должны дать Гераклу шанс.
— Я понимаю. Но только я беспокоюсь за тебя.
— А что за меня беспокоиться?
— Вдруг ты упадешь?
— Не упаду.
— Что, если ты опять пострадаешь?
— Опять? Разве можно пострадать сильней, чем сейчас?
— Ты можешь погибнуть.
— Да, но…
Она обхватила его руками и покрыла такими страстными поцелуями, что он почти забыл про боль в ребрах, голове, правой руке, правой ноге и вдоль спины. Когда она разомкнула свои руки, он стоял ошалело и глупо улыбался.
Она рассмеялась:
— У тебя дурацкий вид.
— Возможно. Но внутри я кричу от радости и боли.
В рыбацком поселении мужчины и женщины бросились привязывать свои лодки. Маленькая флотилия быстро пристала к берегу, и все стремились принять участие в городском празднике. В этот день их не заботили улов и выручка от него. В день праздника совет старейшин возмещал убытки за счет городской казны и частных пожертвований.
Однако совет старейшин не учитывал облегчение, которое испытывали все рыбаки.
Эти люди прекрасно умели считать.
Это был седьмой год, и никому из рыбаков не хотелось задерживаться в море.
В роще, перед входом в пещеру разбойников, Ротус с усмешкой посмотрел на лежащее возле его ног скрученное тело.
— Глядите — объявил он остальным, — вот что будет со всеми предателями.
Кто-то из бунтарей поежился:
— Геракл рассердится, если узнает.
— Геракл для меня не проблема. Можете не волноваться об этом.
Никто не ответил, хотя некоторые быстро повернулись к своим лошадям. Им не терпелось поскорей убраться отсюда.
— Помните про сигнал, — сказал им Ротус, когда все уже сидели верхом.
— Про какой сигнал?
— Тот, про который я вам говорил.
Все как один дружно замотали головами.
— Ты нам не говорил ни про какой сигнал.
Ротус закатил от возмущения глаза:
— Я говорил. Просто вы никогда не слушаете.