Я не знаю, что на душе Латчинова, но у меня — страх, тоска, отчаяние.
— Ты тут, Таня? Что ты сидишь в темноте? — спрашивает Илья, входя в мою мастерскую.
Латчинов давно ушел, а я так и застыла в своем кресле с Фомкой на коленях.
Илья зажигает электричество, смотрит на меня и спрашивает тревожно:
— Что с тобой случилось, Танюша? Я заслоняю рукой глаза от внезапного света и говорю равнодушным голосом:
— Случилось то, о чем я никогда не думала… да, не думала. Я забыла, что не я одна имею право на ребенка.
— Объясни толком, Таня, я не понимаю тебя, — просит тревожно Илья.
Я тем же равнодушным голосом рассказала ему все, конечно, умолчав об угрозах на его счет.
Он несколько минут молчит.
— Что же делать, Таня, — говорит он наконец, — ведь это! человек вполне прав. Все же надо войти и в его положение. Мне кажется, что ты поступишь вполне правильно, если согласишься на это.
Илья говорит каким-то смущенным голосом, вертя в руках разрезательный нож.
— Ведь он тебе не запрещает видеть ребенка, когда ты захочешь. Даже предоставляет тебе возможность следить за его воспитанием… Что касается материальных средств, то я готов…
— Об этом не может быть и речи: отец ребенка имеет средства, да если бы и не имел, у нас бы не взял, — говорю я, пристально всматриваясь н лицо Ильи. Его лицо почему-то смущенное, виноватое…
Я понимаю, Ильюша, понимаю, что ты чувствуешь. Ты сделал нечеловеческое усилие. Во имя любви ко мне ты согласился принять в дом это дитя, но теперь ты рад, ты счастлив, что появляется возможность отклонить от себя эту горькую чашу. Ты никогда бы не решился предложить мне это, но раз инициатива исходит не от тебя, ты дрожишь, ты боишься, что я откажусь. Ты готов на все материальные жертвы, ты согласен работать денно и нощно, только бы не иметь перед глазами прошлого твоей Тани. Да будет так!
— Я согласилась, Илья, — говорю я спокойно, — я сама сознаю, что так будет лучше.
— Ну, вот и отлично, Таня! Не думай ни о чем и не беспокойся. Весной поезжай за границу. Когда все будет окончено, я приеду за тобой и мы… не расстанемся с тобой больше. Мы повенчаемся, Таня. Не правда ли, родная моя?
Я горько улыбаюсь.
Закрепи, закрепи меня, Илюша, а то, не ровен час, опять сбегу.
Сейчас вернулась из лечебницы от Марии Васильевны. Все идет сравнительно хорошо. Она скоро приедет домой, но мы с Ильей знаем, что это только отсрочка, что дни ее сочтены.
Сознает ли она это или нет?
Мне кажется, что сознает. Она словно старается нас всех больше ласкать, говорит нам приятные вещи. Ее сдержанность пропала, она просит нас скорей взять ее домой и скорей справить Женину свадьбу. Она на лето хочет остаться с нами и все говорит, что ей приятно, когда все около нее.
— Мамочка, — замечает Илья, — Тане все же придется уехать за границу на часть лета.
— Зачем? Ты уж отложи для меня свои работы, голубчик, — говорит она жалобно, — Меня доктор посылает на воды, мамочка, а на работы я бы не посмотрела.
— Да, Таточка, ты ужасно осунулась. Что с тобой?
— Ничего особенного — от лихорадки развилось малокровие.
Она смотрит пристально на меня, пока я готовлю ей питье.
— Тата!
— Что, мамочка?
— Поди сюда, — говорит она взволнованным голосом.
Я подхожу к ней.
Ее высохшие руки обнимают мою шею, и она шепчет со счастливыми слезами:
— Я вижу, вижу, Тата, я еще вчера заметила, я так рада, так рада! Мне бы хотелось прожить немного дольше, чтобы понянчить внучку, именно внучку.
Слезы готовы брызнуть из моих глаз, и я говорю, едва подавляя их:
— Мамочка, уж вы лучше ждите внуков от Жени, а мои дети не живут.
— Конечно, я буду любить и Жениных детей, но это будет Илюшина дочка, ., Я тебе сознаюсь, Тата, я всех детей люблю одинаково, но Илья мне всегда был ближе всех.
Она со счастливой улыбкой закрывает глаза.
А я не смею поднять своих, как преступница.
Какая мука!
Каждый день теперь у постели Марьи Васильевны ждет меня эта мука. У больной только и разговоров, что об этом ребенке.
О ребенке ее сына! Отчего Илья молчит? Разве он не видит, что я страдаю? Неужели это месть? Нет, нет, он не способен на это. Я вижу, как он сам страдает.
Мы прощаемся, собираясь уходить. Марья Васильевна держит Илью за руку и с упреком говорит:
— Удивительно, как вы, мужчины, равнодушно относитесь к своим детям! Я удивляюсь, Илья, что ты совсем не радуешься, даже будто недоволен.
— Мама, — говорит Илья решительно, — мы не хотели расстраивать тебя, но доктора говорят, что Таня не доносит ребенка. Она едет за границу на днях, ей надо торопиться. Твои надежды разрывают нам сердце… пожалей нас.
Марья Васильевна молчит. Слезы льются из ее глаз.
Мы выходим в коридор.
Илья обнимает меня и тихо шепчет:
— Бедняжка моя, ободрись! Я тебя так люблю! Еще больше люблю, чем прежде, если это возможно.
— Верю, Илья, верю, потому что ты сделал сейчас то, чего не сделал бы никогда, ни для кого — ты лгал своей матери!
Экспресс летит быстро.
А мне кажется, что я двигаюсь ужасно медленно. Я волнуюсь, как институтка, отпущенная домой на каникулы. Это мои каникулы.
Я еду провести два месяца с моим ребенком.
Я и зимой урвала недельку, чтобы съездить к нему. Но что — неделя!
Я бы хотела оставаться с ним вечно, вечно, но не могу оставить моего мужа.
Вот и теперь эти два месяца без меня — для него тяжелы. Одно утешение, что он проведет их у Жени в деревне.
У Жени за эти пять лет уже трое детей, четвертый в проекте.
Музыку она забросила. Она вся в муже и в детях.
Иногда она ворчит, что просто нет времени почитать или поиграть, но, видно, это ее не особенно огорчает.
Муж ее очень любит, но зачем он так много употребляет с ней педагогических приемов? Отчего у него с ней такой покровительственный тон и какое-то снисходительное обращение?
Один раз я напомнила ему наш разговор.
— Вы уж очень вдаетесь в тонкости, дорогая невестка. Вы — человек с призванием, человек труда, а Женя — просто женщина.
— Что вы под этим подразумеваете, Сергей Иванович? Что женщина должна быть хозяйкой и нянькой и больше ничего?