Скоросветов. Поразительно! Какая сногсшибательная реакция!
Арефьев. У кого на что.
Веденин. Садитесь!.. У кого какие вопросы? Только, пожалуйста, без острот. Повторяю, мы ищем не виновного, а нашу общую ошибку или недоработку. Все всем ясно? А что по этому поводу думает напарник и дублер Арефьева?
Батуров. Мое мнение, Юрий Григорьевич, прежнее: «Фортуна» — замечательная катапульта. Но не зря мы ее женским именем нарекли. А как известно, «сердце красавицы склонно к измене и к перемене, как ветер мая». И мне непонятно, какие могут быть споры и кривотолки вокруг заключения Арефьева. Уж коли доверили ему, так будьте любезны и верить. Сказано — плохо, значит, плохо.
Козловский. Вон куда хватил — и спорить с ним не моги. Прямо боги — испытатели, по Батурову, да и только, одну истину глаголют. А не хотите ли вы, товарищи боги, услышать другую истину: «Фортуна» прежде всего для спасения, а не для развлечения. И еще одна немаловажная деталь. В каких случаях летчик покидает машину? Как правило, в тех, когда самолет становится неуправляемым, то есть на малых скоростях. А на больших такого практически не бывает. Так вот, Юрий Григорьевич, я и подумал: а почему бы нам не решить эту, в общем-то, не стоящую выеденного яйца проблему так: ввести для «Фортуны» ограничение — катапультироваться только на дозвуковой скорости?
Скоросветов. А что, отличная идея. И из цейтнота мы выйдем.
Веденин. Какие еще есть идеи?.. Нет? Тогда по рабочим местам…
Петриченков встал и заходил по кабинету. Здесь, кажется, все ясно. Но что скажут медики? И прежде всего его лечащий врач Измайлов.
ПОДАРОК ВРАЧА ИЗМАЙЛОВА
Ясноград. 18 сентября 1988 г.
Измайлов вышел от «бога ширпотреба» Щупика под хмельком и в отличном расположении духа: что бы о нем ни говорили — скупердяй, бюрократ, перестраховщик, — а врач он каких поискать. За это его ценят, уважают. Какую болезнь определил! Щупик чуть ли не на руках носил приговаривая: «Вы спасли нам дочь, дорогой Марат Владимирович». И верно, спас. Даже родная мать, тоже врач, не могла понять, что с дочерью, посчитала, что у нее настала пора зрелости, оттого и сильные боли в животе. А оказалось — острый гангренозный аппендицит; запоздай он с диагнозом на час, вряд ли удалось бы спасти. Теперь девушка вне опасности. На радостях Николай Николаевич и сам так поддал, что еле на ногах держался. Обнимал и целовал Измайлова, повторяя: «Ты — настоящий талант, ты — маг и волшебник».
В этот вечерний час Измайлов и в самом деле чувствовал себя магом и волшебником, который все умеет и все может, даже покорить сердце самой красивой женщины в гарнизоне.
Такое желание у него появилось еще в тот вечер, когда он зашел на проводы Андрея Батурова.
«…Надеюсь, мы найдем общий язык и станем друзьями», — звучал музыкой у него в ушах голос Виты.
Он тоже надеялся.
Рассказывали, что вечерами Вита просиживает в библиотеке, читает газеты и журналы, интересуется спортом. Туда, в библиотеку Дома офицеров, и направился Измайлов.
Слухи подтвердились — она сидела там. Читала толстую книгу, делала записи в большом красном блокноте.
Измайлов взял подшивку газет, сел рядом и зашелестел листами.
Она не обратила внимания. Заглянул к ней в книгу и нимало удивился — она читала о катапультах.
Он терпеливо стал ждать. К его счастью, библиотека скоро закрывалась, и, когда Вита пошла сдавать книгу, он поднялся и у выхода преградил ей путь.
— Здравствуйте, Марат Владимирович, — обрадовалась она и, как и при первом знакомстве, протянула руку. — Как поживаете?
— Спасибо, хорошо. Вот по-холостяцки иногда в Дом офицеров заскакиваю. А вы, смотрю, изучением катапульты занялись. Уж не Андрея ли решили заменить? — пошутил он.
— А что? — весело отозвалась она. — Разве женщины не проявили себя в космосе, при испытании новых самолетов? И скажите мне, где они сплоховали? Так почему бы не попробовать им и испытание катапульт? Как, медицина не возражает?
— В принципе нет. Но лично вас я к этому делу не допущу, — категорично заявил Измайлов.
— Это чем же я прогневила вас? — приостановилась Вита, и в ее широко открытых глазах горели такие ослепительные звездочки, что голова у него закружилась сильнее, чем от коньяка.