Прав Скоросветов — какому же из них верить?
Вполне допустимо, что Веденин так и не разобрался в истинной причине вращения кресла…
Что могут противопоставить Гусаров и Веденин? Испытания на стенде и с манекеном?.. Они не убедительны, их опровергает катастрофа.
Болезнь Арефьева накануне?.. Это серьезнее. Но если верить врачам, допустившим Арефьева без ограничений к испытательской работе, надо проверить их заключение о причине гибели…
Веденин вряд ли найдет другие аргументы: похоже, он в шоковом состоянии и скоро из него не выйдет. А вот Гусаров… хитрющая старая лиса, от него можно ожидать всякое. Тем хуже сделает себе: у Петриченкова все козырные карты, и он постарается развенчать былую славу Рентгена. Пора, пора старику на пенсию. А если ему, Петриченкову, доверят этот пост, он наведет порядок в службе безопасности полетов, не будет валить вину на погибших — живых, живых виновников привлечет к ответу: только суровое наказание заставит людей более ответственно относиться к делу.
Гроб с телом Арефьева установили в Доме офицеров, и с утра потянулись туда люди, те, кто работал с ним или знал его, — испытатели и инженеры, их жены, дети; немало приходило и тех, кто никогда его не видел, но услышал о случившемся.
Ранее Веденину доводилось участвовать в похоронах, но то было совсем другое, он не испытывал такого гнетущего состояния, совесть его не мучила. Теперь же он хоронил лучшего своего помощника и друга, к гибели которого волею судьбы и рока был причастен. Боль души усиливали взгляды и шушуканья приходивших проститься с телом или просто поглазеть, выражавших осуждение, неприязнь, а может, и презрение.
Испытатель Свиридов, отношения с которым у Веденина были сложные, натянутые — Веденин считал его малоспособным и потому мало ему доверял, — когда Веденин произнес траурную речь, сказал своему дружку так, чтобы услышал и он: «Пойдем отсюда, коллега; здесь вначале убьют, а потом говорят жалостливые слова».
Веденин проглотил и эту горькую пилюлю. Надо пройти все. Он стоял и в почетном карауле, и нес гроб, и ехал потом рядом с Диной, за день превратившейся из красавицы в старуху. Он все выдержал и вытерпел — и осуждающие взгляды, и злые, похожие на змеиное шипение шепоты, и раскаяние в том, что променял летное дело на изобретательское. За эти четверо суток, прошедшие с момента гибели Арефьева, он многое передумал, пережил и прочувствовал. И он устал. Очень устал. Временами ему по-прежнему казалось, что это все еще продолжается кошмарный сон, и он с нетерпением ждал, когда же он кончится.
После похорон к нему подошел Гайвороненко и сообщил, что в 17 часов состоится разбор происшествия, что члены комиссии доложат свои соображения о причинах гибели испытателя.
— Вид мне твой не нравится, — сказал в заключение генерал. — Киснуть нельзя, надо собраться с мыслями, может, придется с кем-то поспорить, постоять за себя.
Веденин пожал плечами. Ему было все равно, к какому выводу придет комиссия. В любых случаях он виновен и отпираться не собирался.
В 17.00 все, кто непосредственно или косвенно был связан с подготовкой «Супер-Фортуны» к испытаниям, собрались у небольшого кинозала, где обычно прокручивались ленты регистрирующей киноаппаратуры. Члены комиссии, заместитель начальника штаба ВВС, главный инженер и два генерала из службы безопасности полетов находились уже там. Видимо, что-то у них не стыковалось, потому что «обвиняемых» они не торопились приглашать.
После похорон лица у всех были траурные, кто сидел, кто ходил вдоль фойе, в сотый раз рассматривая развешенные вдоль стен фотографии новых самолетов, катапультных кресел, моментов испытания их на стендах, в аэродинамической трубе, в полете. Среди них — фотографии Батурова с Арефьевым.
От сознания своей вины у Веденина снова застлало глаза туманом и противный комок поднялся откуда-то из желудка и закупорил горло. Правда, Веденин чувствовал себя несколько лучше, чем все эти дни после гибели — как только смирился с мыслью, что в любых случаях он виноват, — не по себе становилось только от того, что Арефьева больше нет и не будет, от жалости к нему, к его красавице Дине и маленькой дочурке, оставшейся сиротой…
Собравшиеся ждали минут десять, и никто из них не обмолвился словом, не задал вопроса; сидели и ходили молча, погруженные в невеселые думы.