— Да.
— Вы видели снимок позвонка?
— Да.
— И убедились, что произошел компрессионный перелом?
— Видите ли, я не специалист. Но то, что третий позвонок имел отличие от других, — несомненно.
— И от того, который был до испытания?
Только теперь Веденин понял ход ее мыслей. А ведь она абсолютно права, подумалось ему. А ни он, ни его коллеги не сообразили сличить эти снимки.
— Вы видели снимок позвонка Арефьева до испытания? — спросил он.
— Совершенно случайно. Измайлов хвастался, как он умеет определять судьбы людские. Снимок как раз попался Арефьева. Сегодня я снова пошла к Измайлову. Перед тем как направиться к вам. И попросила его еще раз показать мне снимок. Он ответил, что его у него уже нет, что он приобщен к делу.
Измайлов лгал: снимка позвонка Арефьева до испытания в деле не было, Веденин помнил твердо. А должен быть, для убедительности, что компрессионный перелом произошел именно в этом испытательном полете. Почему же он его утаил? Случайно или преднамеренно? Побоялся, как бы его не обвинили в том, что допустил к испытанию больного человека? Возможно. Хотя он и заставил Арефьева проходить медицинскую комиссию, лечащий врач он и за последствия тоже несет ответственность.
— Допустим, след от компрессионного перелома остался с детства, — начал размышлять вслух Веденин. — Даже если снимки окажутся идентичны, опровергнуть медицинское заключение будет не так-то просто. И еще один факт неопровержим: когда Измайлов с матросами подплыли к испытателю, Арефьев был без сознания. И сколько бы я ни анализировал случившееся, на этом месте спотыкаюсь и дальше продвинуться не могу.
— А вы попробуйте с другого конца узелок распутать. Что говорят матросы о гибели Арефьева?
— С ними беседовали члены комиссии.
— А вы?
— Вряд ли они сказали бы что-нибудь новое.
— Наивная простота! — воскликнула Таримова. — У комиссии — одно мнение. Они нашли проторенную дорожку и следуют по ней. Ведь одно и то же слово можно понять по-разному. И если бы вы побеседовали с матросами, может, разговор натолкнул бы вас на другую мысль.
И в этом она права, согласился он. Поговорить с матросами, с Шубенко следовало. Ведь человек на их глазах скончался. Как он умирал: бредил, стонал, что-то говорил? Даже если он не произнес ни одного слова, ни стона, можно сделать вывод — от компрессионного перелома он скончался или от чего-то другого…
Таримова вдохнула в него крошечку надежды. Ее идея зажгла его, и он был готов хоть сейчас мчаться на полигон, а оттуда к причалу, где стоял катер Шубенко.
— Ваш совет заслуживает внимания, — сказал он благодарно, — и я непременно постараюсь исправить ошибку, завтра же побеседую с матросами.
— У меня к вам небольшая просьба, Юрий Григорьевич. Разрешите и мне присутствовать при беседе.
— С удовольствием разрешил бы, Вита Владимировна, если бы она состоялась здесь. Но матросы, к сожалению, на Черном море, и мне, по всей вероятности, придется лететь туда… Единственное, что могу обещать, — передам разговор слово в слово.
— И на том спасибо, — усмехнулась она без обиды, ее глаза потеплели, и на Веденина она смотрела без прежней официальности, доверительно, по-дружески. — Я от души желаю вам успеха. Верю в вас и надеюсь: «Фортуну» свою и себя вы достойно защитите.
Она встала. А у него вдруг шевельнулось где-то желание, чтобы она не уходила. И хотя свалившаяся беда все еще давила на него, ему было уже легче.
Он помог ей одеться, она протянула на прощание руку, и в ее долгом, нежном пожатии он почувствовал что-то близкое, волнующее.
«ЛУЧШЕ БЫСТРО И ВЕРНО, ЧЕМ ДОЛГО И ЗАПУТАННО»
Ясноград. 9 октября 1988 г.
Не зря говорят: чтобы узнать человека, надо с ним пуд соли съесть; Гусаров же поддался интуиции, взял в помощники себе Петриченкова только потому, что тот произвел на него хорошее впечатление. И вот теперь раскаивался: Петриченков вел себя так, словно он уже старший инспектор службы безопасности полетов, а Гусаров его подчиненный. Расследование вел самостоятельно, не только не советовался со своим начальником, но и старался некоторые факты держать в тайне. Встречал заместителя Главкома ВВС на равных и поспешил доложить: «Расследование катастрофы закончено, причина и виновные выявлены». На предостережение Гусарова: «Ты снова торопишься», возразил с усмешкой: «Лучше быстро и верно, чем долго и запутанно».
Откуда и когда появились эта амбиция, самоуверенность и прямо-таки неуважительное отношение к своему прямому начальнику? А ведь именно его собирался Гусаров оставить своим преемником, всюду выставлял его принципиальным и бескомпромиссным инспектором службы безопасности полетов, вдумчивым и эрудированным офицером…