Пошли гудки.
– Мира, – глухо, едва слышно проговорил он. Земля летела на него так быстро, что он ничего не успел сделать. Утоптанная сухая глина ударила его наотмашь в грудь. И последнее, что он увидел перед наступившей темнотой – бегущие к нему санитары.
Спустя полчаса Гай лежал в кровати и, натянув одеяло до подбородка, смотрел в потолок. В коридоре послышались шум и английская речь, дверь с грохотом распахнулась, и в палату ворвалась Амико.
– Что произошло?!
Гай сел на кровати. Под одеялом он был полностью одет: его черный вельветовый пиджак – его собственный, не Тамерлана – был застегнут на все пуговицы. Гай тихо попросил:
– Обними меня.
Она села на кровать и обняла его, Гай уткнулся ей в плечо. Так они сидели, пока день не закончился и в комнате не стало темно.
Долорес всегда ездила в обитель одной и той же дорогой, которая шла через лес, тихий и сонный. Иногда она просила водителя остановиться и уходила по тропе недалеко от дороги на небольшую прогулку, а лимузин бесшумно следовал за ней. Дорога шла через пару старых поместий, когда-то роскошных, но давно превратившихся в руины. Ей нравилось наблюдать за этим упадком, таким назидательным для всего молодого и заносчивого.
Сегодня ей вдруг стало нехорошо. То ли это был опрометчиво выпитый на голодный желудок кофе, то ли вчерашний ужин, но ее укачало, и она начала, неловко и торопясь, открывать окно. В машину ворвался ветер, запах леса, а с ним и какой-то глухой стук. Долорес сжала виски: стук эхом отдавался в голове, усиливаясь с каждой минутой.
– Да что это такое? – в сердцах сказала она. Но шофер через стекло не слышал ее.
Она забарабанила в стекло, отделявшее ее от водителя:
– Останови!
Водитель – лысый, немолодой, давно ничему не удивлявшийся – вдавил тормоз в пол, и машина стала. Теперь и он заметил: в лесу что-то происходит.
В глубине меж деревьев там, где еще вчера были руины поместья, вовсю работали люди и техника. Усадьба преображалась чуть не на глазах: прямо сейчас на входе вешали на петли новые лаковые двери, тащили на деревянных лагах каменные колонны. В окнах меняли рамы, а через расчищенный ров перекинули новехонький добротный мост.
Как это возможно? Она проезжала здесь три дня назад, ничего подобного и близко не было. Долорес с трудом оторвалась от виденья и приказала:
– Иди спроси, чья стройка?
– Смотрите, мадам, – сказал водитель, степенно разводя руками, – ну чисто Эльсинор.
– Какой еще Эльсинор! Как тебе в голову такое взбрело? Эти развалины нескоро во что-то превратятся. Иди узнай, кто купил поместье.
Ее голос был ровным, но лицо горело румянцем.
Шофер надел фуражку и поспешил к мосту. Долорес отвернулась, достала молитвенник и начала читать. В следующий раз подняла голову от книги, когда дверь машины открылась, а водитель сел, снял фуражку и вытер пот платком.
– Что ты узнал? – спросила она.
– Это какой-то иностранец, мадам. То ли наследник, то ли археолог… тьфу, коллекционер.
– Ты узнал имя?
– Князь Рыльце.
– Что?
– Рыльце, мадам, как пятачок. Вы что-то сказали, мадам?
– Ничего, трогай. – Долорес откинулась на спинку сиденья.
Давно в Тароте не объявлялись старые наследники. Да еще и при деньгах, как Монте-Кристо. И прямо у нее под носом. Да что вообще происходит? Вся ее жизнь летит ко всем чертям.
С этими мыслями через через четверть часа она входила в ворота обители.
Монастырь, или, как его здесь звали, обитель, построили в ответ на немного невнятное знамение, Богоматерь явилась голландскому архитектору Ван дер Вельду, который жил в Тароте по приглашению клана Сентаво. Видение сказало, что монастырь следует возвести там, где утром он увидит круглое облако. Архитектор был дезориентирован. Несколько суток метался по Тароту и окрестностям, высматривая облака и размышляя над их формой, пока, наконец, не приехал к океану. Ветер был таким сильным, что архитектор с трудом прошел десяток метров. Облака меняли очертания будто с одной только целью – вывести его из себя. А он вдруг успокоился и сказал, что строить надо здесь. В определенном смысле это было инженерное безумие: строить на почве, которую подтачивали и ветер, и вода. Но еще в этом был вызов. И проект утвердили.
Зорн и Мэй ехали по берегу океана вдоль высокой монастырской стены. Было пасмурно, ветер здесь дул нещадно, даже голый колючий кустарник, приникавший к земле, взывал к состраданию. Волны припадочно бились о берег, вода, прокладывая свой путь по песку снова и снова, почти добегала до кромки травы у обочины трассы.