Они выехали рано утром. Перед отъездом молча позавтракали в пустой холодной столовой, где каждый час, днем и ночью, били старые бронзовые часы, а из окна была видна площадь Макиавелли. Вернее, завтракал только Гай, который накануне много выпил и теперь пытался избавиться от чувства вины, наворачивая все, что принесла кухарка. Амико пила кофе и смотрела в окно. Гай вчера не рассмотрел ее особо: для него все азиатки были на одно лицо. Но сейчас с изумлением понял, что не может оторвать от нее взгляда. Ее темные, чуть сонные глаза, плотно сжатые губы, вся ее фигура и даже то, как она сейчас пила кофе, было своенравным, отрешенным и абсолютно независимым. Как будто держишь в руках тончайшей работы редкостную шкатулку, но она заперта, и чтобы понять, что внутри, ты можешь только сломать ее. Ему вдруг страшно захотелось увидеть, как Амико улыбается. Он отодвинул тарелку и встал из-за стола, стараясь сбросить это, не пойми откуда взявшееся, наваждение.
После завтрака Гай вывел из гаража лимузин матери, который она просила накануне перегнать в поместье. Положил пистолет в бардачок под равнодушным взглядом Амико.
– Любите пострелять, – обронила она.
Гай захлопнул бардачок.
– Люблю, когда есть из чего пострелять, – хмуро ответил он.
Разговаривать не хотелось, и к счастью, японка тоже была, похоже, не из болтливых. В Эльсиноре он не был несколько лет. Пока он выруливал по путаным улицам старого города на трассу, воспоминания захватили его.
В детстве они с братом проводили в Эльсиноре каждое лето. Мать приезжала на уик-энд, остальные дни они оставались с гувернанткой – сухопарой старой девой, которая пила какие-то пахучие микстуры по часам и маниакально следила за режимом дня мальчиков. Гай прозвал ее «копиркой»: то, на чем пишут другие люди, что может только копировать других людей. Гувернантка копировала Долорес – строгость и служение богу дисциплины. Каждый день походил на другой такой же. Мать считала распорядок дня чуть не залогом спасения души. При любой провинности в ход шли сентенции вроде: «Я-же-говорила», «Твоего здесь ничего нет», «Мечтать не вредно». Эти фразы Гай, сидя в своем тайнике, мог произносить как минимум десятью разными способами, передразнивая мать.
Дорога пошла в гору, и Гай приготовился.
Поместье, в отличие от равнинного Тарота, живописно располагалось на трех пологих холмах. В ложбине между холмами поодаль друг от друга были разлиты два озерца – Темное и Дальнее, соединенные между собой узкими каналами, через которые перекинули мосты. На Дальнем озере был грот, у склонов холмов раскинулся розовый сад, за ним – сад камней и лабиринт из можжевельника. Самый большой холм покрывал смешанный лес из осин, дубов и берез, с колючим кустарником, темной лощиной и буреломом. Там пролегала старая полузаброшенная тропа, по которой маленький Гай ни за что не согласился бы пройти с наступлением темноты. У подножья противоположного холма было старое кладбище, все засаженное деревьями, а сразу у кладбищенской стены – гараж дирижаблей. Долорес коллекционировала гоночные модели, которых у нее было больше двадцати. Привязанные к тяжелым металлическим рельсам, они томно покачивались под навесами в кладбищенской прохладной тишине и были, конечно, предметом тайных устремлений и Гая, и Тамерлана. Гай мечтал угнать хотя бы самый невзрачный, самый маленький кораблик – и тогда он никогда не вернулся бы в Тарот. Но их галлоны были оглушительно пусты, и только раз в году на противоположном холме – площадке, с которой стартовали гонки, – давался сигнал. Мэр дул в золотой рог, стоя у подножия колонны в честь национальных героев Тарота, безымянных мертвецов, сгинувших несчитаными в бесчисленных таротских войнах. И в воздух поднималось не меньше двадцати, а в иные годы и тридцать лодок, украшенных гирляндами цветов, с красочными гербами на боках. Маленький Гай ждал дня гонок весь год.
Если удавалось сбежать от гувернантки, Гай играл в гараже один в свою любимую игру, как будто он потерялся. И проводил часы среди дирижаблей, читая истертые надписи на их бортах, с датами всех гонок, трогал канаты в попытке притянуть корабли ближе. Или скрывался в лабиринте, вдыхая запах можжевельника и наслаждаясь его темнотой, царившей здесь даже посреди яркого солнечного дня. Пока не слышал, как его ищет гувернантка, протяжно, как унылая птица, выкрикивая его имя, или пока его не находил Тамерлан с каким-нибудь убитым зверьком в руках, желая похвалиться добычей. Тогда Гай со всех ног бежал в дом: через луг, стремглав вниз – и сразу в кухню, где пахло корицей и приправами, а Фатима готовила обед.