Мира делала диджитальные перформансы. Гай мало в этом разбирался, хотя и заглядывал несколько раз в центр Помпиду, когда учился в Париже. Его смущало, что современное искусство могло быть вопиюще некрасивым: от безобразного Гай страдал, с другой стороны, это новое искусство было окружено ореолом недосказанности, а загадки ему нравились.
Гай попытался было спрашивать Миру о ее прошлом, о семье:
– Откуда ты?
– Я – отовсюду, – смеялась она. – Никогда нигде не жила дольше года.
– А твоя семья?
– Мать рано умерла, я ее почти не помню, отец – владелец небольшого алмазного рудника в Африке. Но я не поддерживаю с ним связь, мы как бы в ссоре. То есть он думает, что мы в ссоре, а я просто не вижу, что он мог бы мне дать. Ну, кроме кровавых алмазов.
Мира, к удивлению Гая, обожала Тарот, по-детски восхищаясь чуть ли не всем, что видела. Архитектурой, которую называла «лоллипоп» – разноцветный леденец. Национальной таротской одеждой (даже купила себе сарафан у какой-то бабки). Едой, хоть и была вегетарианкой, а таротская кухня – мясная. Мира обожала таротский хлеб и называла таротскую кухню «аутентичным опытом». Местные люди до оторопи были к ней добры. Таротцы при всем своем недоверии и нелюбви к загранице вообще испытывали необъяснимое желание позаботиться об этой тощей иностранке. Видимо, где-то в глубине души были убеждены, что если ей не помочь, она погибнет в Тароте, не выживет. Отдавали ей чуть ли не бесплатно еду на рынке, готовы были вести через полгорода, если она спрашивала на улице дорогу. В общем, как могли, пытались облегчить ей жизнь. Однако Мира прекрасно справлялась. Гаю уже несколько раз доводилось убедиться, что за ее хрупкой внешностью скрывался кто-то гораздо сильнее, чем он сам.
Гай привык разделять женщин на богинь и подруг. Первые были придуманными, ускользающими, он почти не нуждался в их обществе, просто собирал в своей коллекции впечатлений на границах опиумных снов. Богиням он посвящал стихи, вел с ними интеллектуальные беседы, с ними был невозможен секс, который был бы тут разновидностью святотатства. Напротив, с подругами можно было весело проводить время.
Мира не подходила ни под то, ни под другое. Она была слишком неопределенной. В ней была страсть – и вместе с тем какая-то равнодушная, холодная андрогинность, остекленелость, сводящая его с ума. Он испытывал неведомое ему доселе обморочное сладострастие и чувствовал, что за этим стоит что-то нехорошее, недоброе, а может, и откровенно злое. То, что его мать назвала бы христианским словом «порочность», а он не находил слов, чтобы назвать. Да и не хотел. Любовь к Мире, или любовь Миры к нему – он точно не знал, но эта любовь делала его могущественным и наполняла желанием жить. Впервые в жизни он позволил себе подумать – сперва про себя, а потом и вслух – как они уедут из Тарота. Почему нет? Она будет делать искусство, а он мог бы преподавать. Как-то, не удержавшись, он спросил:
– Ты уедешь со мной? Выйдешь за меня?
Она всплеснула руками:
– Ты что ли делаешь мне предложение? Ах какая прелесть, старая традиция, красивое платье. Это будет в церкви? – Да-да! Конечно, я выйду за тебя. Это ведь ненадолго.
Гай был так рад, что она согласилась, что уточнять про «ненадолго» у него не хватило духу. Он смотрел на нее и почти верил, что все так и будет. В конце концов, почему нет?
В тот вечер он ужинал у матери, когда внезапно сказал, что женится. Долорес подносила в этот момент ложку супа ко рту – и замерла. Положила ложку, вытерла губы салфеткой и посмотрела на сына:
– Она чужеземка.
– Твой отец, мой дед, тоже не был таротцем.
– Он был русским и верующим.
Тамерлан стал рассказывать, как он провел день в Сити. Гай встал из-за стола и вышел.
Вечером через Базиля мать вдруг передала, что хочет познакомиться с его девушкой. И официально приглашает ее на семейный обед в Эльсинор. Гай был благодарен. Даже льстил себя мыслью, что в кои-то веки мать решила посчитаться с его мнением. Но где-то в глубине чувствовал, что что-то не так.
Прошел месяц, как они встретились с Мирой, и по городу вовсю ползли слухи про новый вид крыс. Рассказывали всякое. Что, дескать, их популяция растет со страшной скоростью. Что съели младенца в рабочем поселке. Что ни ночь – нападение на одиноких прохожих с летальными исходами. Рабочий люд стал носить с собой монтировки, но отбиваться удавалось с потерями, укусы заживали из рук вон плохо, были случаи ампутации. В этой обстановке многие поддались панике, с началом темноты дома запирались, на улицу никто выходить не хотел. Крыса-другая стали попадаться и днем, но они были вялыми и медленными. Таротские дети таскали их за хвост, устраивали публичные казни с зачитыванием приговора. Днем крысы были безобидны: они не сбивались в стаи и не проявляли признаков голода.