Видел теперь — ошибся. Себя обманывал напрасными надеждами и ей душу покалечил.
С острым чувством собственной вины перед женой тихо сказал:
— Еду я, Гайка.
Она встала из-за стола.
— Снова... Далеко?
— В польскую землю.
— К Изяславу?
Ян вздрогнул. Молча отступил от мерцающего огарка свечи.
— Не бойсь, никому не скажу, — успокоила его.
— Игуменья Анна бывает у нас?
— Уже давно не бывала.
— Угу...
Что бы ей сказать? Что-то доброе, благожелательное! Да!.. На что это Килька-то намекала? В нём опять зашевелилась злость.
— Зачем Килину так жалуешь?
— Для неё ведь это единственная утеха — красивое одеянье. А мне — и так хорошо.
— А волхованье твоё? — опять вскипел.
Гаина удивлённо вытянула шею. Внимательно смотрела на порозовевшее, пошедшее пятнами лицо Яна. От злобы и без того косые глазки его, казалось, разбежались в разные стороны.
— Я не волхвую.
— Кабы уж волхвовала, так чтобы дитя мне принесла... Кому сей терем оставлю? И сии книги? И конюшни... и всё!
Лицо Гаины побелело. Глаза стали тёмными.
— Если так, уйду отсюда, Ян.
— Иди! — пристукнул ногой воевода. И вдруг осёкся: — Гайка... Гаина! Ничего не хочу от тебя. Сына подари!
— Но...
— Знаю! Моя вина... — И вдруг его маленькое жилистое тело вздрогнуло в немых рыданиях. Гаина растерялась. — Всё прошу... никто не будет знать...
Гайка поникла, съёжилась. Впервые за столько лет совместной жизни в её душе отозвалась человеческая жалость к Яну. Видать, и в самом деле большая печаль лежит на душе воеводы...
— Спаси мой род, ладушка моя! — шептал растревоженно воевода. — Иначе всё это достанется Путяте. Этому загребущему чревоядпу! Тот изо рта не постесняется вырвать...
— Что ты?! На грех меня толкаешь?
— Отмолим этот грех вдвоём, Гайка! Храм поставлю. Золото у меня есть!
— У богов, возможно, и выпросишь прощенье. А у себя?
— Гайка, что у себя? Мне уже полсотни лет. Надеяться не на кого. А тебе ещё жить да жить. Неужто тебе хорошо без чада?
— Не надо, Ян...
— Гаина, ладушка ты моя...
...Дивилась Килина. Впервые за столько лет боярыня сама собирала в дорогу воеводу. Хлопотала, чтобы хлеба и сухарей было достаточно. Чтобы лагвицы с медами не перемёрзли. Да и кожухов и шкур бросила в сани сколько нужно. И гридю Порею приказывала смотреть за Яном. Когда сани с воеводой выскользнули за ворота и понесли улицей, долго провожала их взглядом. Пока не улеглась белая метель, взбитая полозьями и конскими копытами.
На другой день начала собираться в дорогу и боярыня. Вздумалось Гаине наведать свой род смердовский, к отцу-матери заглянуть, в Васильков-град.
Снаряжала небогатый возок, не клала в него ни ковров, ни мехов. Госпожой в тереме оставила Килину. Отрокам и челяди дала волю на три дня.
Сама держала вожжи в руках, сама погоняла, как возница. Сказано ведь — смердовская порода!
Никто не провожал боярыню, не стоял у ворот, пока сани не скрылись вдали.
Когда ехала к Золотым воротам, встретила нескольких всадников и двухколёсных повозок богатеев киевских. Удивилась, приветствовали её как-то крадучись, отводя глаза в сторону... В этот ненадёжный час предпочитали не узнавать Вышатичиху. Кто ведает, каков гнев Божий накличет на своевольного воеводу митрополит Иоанн. А заодно и на них, ныне властвующих.
Удивлялась: измельчал род человеческий... Запутался в бесчестии и лицемерии. Дальше, подальше от сего пристанища лжи и ничтожества! Туда, на вольные нивы, к убогим обителям, где голодная, но чистая правда, где искренность людская согревает душу... К отцу-матери...
Белое солнце на белом небе и белая заснеженная земля сливались воедино, и казалось, нет границы между ними.
И дорога тоже, которою мчали сани Гаину, казалось, ведёт в белый, безмерно чистый простор небес. По сторонам санной дороги мертво спали леса под белым снежным покрывалом. И на душе от этого становилось тихо, чисто, торжественно.
Размеренно и дружно бежит тройка лошадей. Сани пружинисто выскакивают на пригорки и холмы, стремительно, будто оторвавшись от земли, летят вниз. Иногда в белой морозной мгле вставали придорожные селения. Кое-где в них высились колокольни церквушек.
Гаина и не заметила, как покраснело, замглилось солнце. Кончался короткий зимний день.
Из-за молчаливых, зачарованных зимним холодом пущ и дубрав выползали синие сумерки. Они становились всё более густыми, хватали за щёки острыми иглами, проникали к телу. Всё чаще из леса вырывался снежный ветер.