- А я была в полном восторге и дала ему пощёчину.
Я всматриваюсь в красивое лицо. Скольжу взглядом по скулам, глазам, носу с горбинкой, родинкой под левым глазом. Кажется, впервые я вижу искреннюю улыбку на лице Данила. И от неё становится так хорошо, что я тоже улыбаюсь.
Тишина окутывает нас пуховым одеялом.
От сигареты и токсичного мимолётного удовольствия остаётся маленький окурок, выскальзывает из пальцев, в последний раз загорается, а потом тлеет, пока мы молча наблюдаем.
Я не могу избавиться от чувства, что мы знакомы много-много лет, знаем о друг друге всё и говорили так долго, что исчерпали весь запас слов.
Мы тянемся друг другу. И даже под дулом пистолета я не смогла бы сказать, кто первый перешёл черту. Я слишком поздно понимаю, что поцелуй непозволительная блажь в наших отношениях. А даже когда осознаю это, то уже не могу остановиться.
Ненависть не смыть поцелуем. Понимаю, и всё равно несмело провожу языком по его нижней губе, прося углубить поцелуй. Ведь мне это необходимо.
Я лишь невинно прижимаюсь губами, а он, как и прежде отталкивает.
А мне нужно сейчас в ком-то раствориться.
Раздобыть секрет, как превратить своё сердце в лёд.
Данил отстраняется.
Я жду хлестких выражений, что это ошибка, что произошедшее ничего не значит.
Я жду, но вместо этого он притягивает меня ещё раз, и мы целуемся по-настоящему. Зарываюсь пальцами в его волосы, которые вечно раздражают своей идеальностью. Переплетаем наши языки, чувствуя как вскипает в венах кровь.
Этот поцелуй уже не краткий миг, а вечность.
И сейчас даже в грязном платье, чувствую себя самой прекрасной. Мы целуемся одновременно быстро и медленно, невинно и страстно. Неясно, но, как и всё связанное с Данилом, делающим из меня мотылька, который с большой охотой опаляет крылья в пламени костра.
Рядом с лязгом падает рапира.
Я вспоминаю его слова, первое, что он произнёс, когда я вошла в зал.
Данил расстался с Фелицией.
Он не в себе и лишь пытается забыться.
И неважно какая бы девушка вдруг оказалась рядом, и она бы просто стала отвлечением.
Я убегаю из спортивного комплекса, словно золушка, которая поняла, что до наступления полуночи осталось пару секунд.
Только что я предоставила врагу выбрать оружие.
Нет, сама вложила клинок в руку и подставила сердце, чтобы он мог легко пронзить его и разбросать кусками по полу.
Хорошо, пофехтвала…
Добираюсь до апартаментов без происшествий, хотя вся дорога остаётся в памяти смазанным пятном.
Слишком многое произошло, чтобы я могла остановиться и подумать о чём-то конкретном.
Принять душ и лечь спать, умоляя сознание не подкидывать события минувшего дня во сне. Сбрасываю туфли, тянусь назад, чтобы расстегнуть платье. Как вдруг зажигается свет.
Встречаюсь взглядом с тем, кого хочу видеть сейчас в последнюю очередь.
- Твоё поведение было недостойным, - я заливаюсь смехом. Не могу сдержать хохот и сгибаюсь пополам. Ловлю недоуменное выражение лица отца. Не будь у меня тех же золотых волос, фамильной черты всех Стрельцовых, решила бы, что я приёмная. Потому что он сделал всё возможное, чтобы я так думала.
Он брезгливо смотрит на меня.
Наверное, в его мыслях я не только сумасшедшая, но и ещё грязная.
Недостойная.
- Если бы я знала, что, чтобы получить твоё внимание, мне нужно всего лишь ударить одного из твоих партнёров, сделала бы это раньше, - скрещиваю руки на груди, смотрю прямо.
- Ты, кажется, немного потерялась, - говорит отец спокойно, поправляя очки. Он поднимается с кресла и подходит ближе. Я гордо вскидываю подбородок. - Но я напомню тебе, кто ты и какую роль должна играть.
Папа дёргает меня за волосы, наматывает на кулак и ударяет головой об стену. Тупая боль распространяется по макушке, пульсирует и отдаёт на глаза. Я закусываю губу, чтобы сдержать крик.
Отец никогда не бил меня.
Никогда.
Он хватает меня за предплечье и больно выкручивает, я пытаюсь сопротивляться, потому что ещё чуть-чуть и папа сломает мне руку. Я чувствую, как слёзы боли брызнули из глаз. Пытаюсь сдержаться, но против воли начинаю плакать.
Отец отвлекается, и тогда я кусаю его за тыльную часть ладони, которой он всё ещё выворачивает руку.
- Дрянь, - шипит сквозь сжатые зубы и ударяет по лицу.
Пощёчина, однако и в половину не такая слабая, как моя. Папа обожает носить перстни, и теперь я понимаю почему. Завтра половину лица украсит синяк, если я вообще останусь в живых.
В живых.
Он может убить меня.
Папа. Мой папа может меня убить.
Осознание приходит только сейчас.
Отец отпускает меня, и я тут же скатываюсь по стене и прижимаю целую руку к щеке.