Наступила осень.
Я поправляю браслетик из красной и белой пряжи, который Надя дала вчера. Не успело ещё похолодать, как она без остановки трындит о каком-то мистическом времени.
“Ни в коем случае не снимай! Это амулет. Твой дом полон злых духов, а они обожают вселяться в людей”
Я повертел тонкий браслетик. Любит она видеть то, чего нет.
- Опять ты носишься с этой своей книгой, - я подкрадываюсь со спины, но Надя даже не вздрагивает. Её невозможно напугать, хотя проделай я такой трюк с любой другой девчонкой, они бы завизжали, как резанные.
- Не с этой! - она недовольно поджимает губы. - Это первое магическое издание для ведьм ранней школы.
- По мне, такой же учебник, - я фыркаю, хватаю зелёное яблоко со стола и подкидываю. - И чему вас ведьм учат?
- Ты простой смертный, я не могу рассказывать тебе тайны шабаша, - она подносит палец к губам, показывая что хранит страшный секрет. Я вгрызаюсь в яблоко, но тут же роняю. Фрукт уже присвоили себе черви.
- Почему не сказала, что оно червивое?
- А оно и не было, - довольно улыбается. - Я его заговорила, чтобы оно судьбу предсказывало.
- И что теперь со мной случится? - я не верю в эту чушь, но не могу унять любопытство.
Надя с довольным видом открывает старый талмуд на середине, пробегается по странице, указывает пальцем и читает вслух.
- Червивое яблоко в новолуние говорит о… - она краснеет.
- Что?
- Страстной любви.
Меня распирает смех, Надя несмело подхватывает.
- А как зовут мою невесту там не сказано? - от ответа Надю спасает Мушка. Белая кошка, которую бабушка Агата выходила прошлой зимой. Несмотря на спасение, Мушка на кухне — редкий гость.
- Вот, - кошка проходит мимо меня и ластиться к Наде. Хочет, чтобы погладили или налили молока. - Белая кошка — это всегда знак любви.
Я фыркаю, но не спорю.
Глава 24
Лиза
После встречи с отцом, я забылась тревожным сном. Но реальность не могла отпустить меня так легко. Стоило мне перестать думать и анализировать, привыкнуть к ноющей боли во всём теле, как я оказывалась во сне, где вновь и вновь проживала побои отца.
Сны длились не более часа, но этого хватало, чтобы забыться. Я старалась не менять положения, стоило попытаться перевернуться, как агония возвращалась. Особенно пострадали рука, живот и лицо.
Я боялась даже подняться и заглянуть в зеркало.
Меня беспокоил не столько внешний вид. Я боялась получить доказательство прошлого вечера, ведь до того как тонкие лучи рассвета украсят спальню, ещё оставалась надежда, что я брожу в бреду.
Если всё окажется правдой.
Если это не сон.
Если…
Сквозь панорамные окна заползают оранжево-розовые искры. Гостиная вспыхивает. И последняя надежда тает. На зелёном циферблате без пяти шесть. Теперь мне не спрятаться от правды. Я приподнимаюсь на правой, уцелевшей, руке, всматриваюсь вдаль. Отсюда, как на ладони вся академия Стрельцовых, на улицах студенческого городка пока никого нет, но через два часа начнётся завтрак и толпа повалит в центральный корпус.
Академия Возрождения — моё наследство.
Я тянусь к завязкам халата, плотнее завязываю на талии. Готова поспорить, отец отправит кого-нибудь, чтобы меня увезти.
Сжимаю обивку дивана.
Я хотела, чтобы папа заметил меня. Хотела стать любимой. Что ж с первым я справилась.
***
Три дня я не поднималась с постели. Хорошо, когда получалось заснуть. Невыносимо, когда мысли перекрикивая друг друга роились в голове.
Как и ожидалось, ко мне приставили личную горничную брата, у неё был опыт в залечивании побоев любой масти и сложности. А ещё Лиля была немой, что выгодно выделяло её среди остальной прислуги в глазах Стрельцова-старшего. Мне же, как никогда, хотелось с кем-нибудь поговорить. Не излить душу, не плакаться в жилетку, а просто говорить.
Беседовать о погоде, актуальных шляпках в этом сезоне, политике, преимуществах рапиры перед другим оружием в фехтовании. Хотелось слушать чьи-то рассказы, придуманные или случившиеся позавчера. В беспросветные моменты, я даже хотела заглянуть в комнату брата и взять какую-нибудь книжку, но похоже не настолько я ещё отчаялась, что готова читать иностранную литературу. В конце концов, я не полиглот как Коля.
Слишком мало времени прошло.
Свою лилово-голубую комнату я должна была увидеть только на новогодние каникулы. И вот я здесь.
По тому, что мне не вызвали личного доктора отца, который получал деньги не сколько за свою работу, сколько за молчание, я могла сказать, что отделалась синяками и ушибами. Не хотелось верить, что отец настолько ненавидит меня, что сломай я кости, отказал бы в наложении гипса.