— Я не мог не подумать об этом, товарищ Тан. — Сюй помолчал секунду и уверенным голосом сказал громко, так, чтобы слышали все бойцы: — Мы доберемся до гор раньше, чем они успеют перерезать нам дорогу. Все зависит от нашей быстроты. Мы идем прямо по трясине, а это наполовину сокращает наш путь. Они идут по дороге. Здесь они не сумеют пройти, не зная тропок, тем более на конях. Будь я у них командиром, я прекратил бы уже давно погоню. Они замучают своих солдат — и только.
Сюй и Тан разговаривали на ходу. Сюй шел впереди уверенным, крупным шагом. Весь отряд поневоле, несмотря на усталость, приноравливался к его шагу, не отставая. Шли по узкой зыбкой тропке, издавна проложенной в этих низких камышовых зарослях через всю болотистую местность, до самых гор. Итти надо было осторожно, чтобы не оступиться. Каждый боец точно повторял движения переднего. Трясина всасывала все, что попадало в нее, как губка воду.
Небольшой отряд Сюя возвращался из штаба дивизии Восьмой народно-революционной армии, куда ходил для восстановления прерванной противником связи партизанских отрядов с регулярными частями и за новыми инструкциями. В штабе дивизии к отряду Стоя присоединился инструктор политотдела товарищ Тан.
На обратном пути отряд Слоя обнаружил лагерь японской части, очевидно, отведенной с фронта для кратковременной передышки. Обойдя лагерь стороной, партизаны наткнулись на большой караван японских грузовиков с продовольствием. Здесь уже Сюй ничего не мог поделать с собой. Все его бойцы, — а их было человек тридцать, — имели с собой по пять-шесть гранат собственного, партизанского, изготовления. Это были грубые, корявые гранаты, обладавшие страшной разрушительной силой. Командир отряда точно указал каждому бойцу грузовик, который надо было подорвать. Осторожно прокравшись к самой дороге, партизаны некоторое время еще ползли в кустах, рядышком с грузовиками, медленно переваливавшими через выбоины и ямы поврежденной дороги.
Партизаны сразу, по едва слышной команде Сюя, вскочили на ноги и метнули свои гранаты. Сухой, неприятный треск разрывов гранат и крики раненых наполнили воздух. Грузовики падали набок с развороченными моторами, с вырванными щитами управления; задние машины, не успев затормозить, всей своей тяжестью налетали на передние. Густые облака пыли повисли над дорогой, укутывая все в серый саван.
Партизаны скользнули в кустарник и заторопились в сторону, своей дорогой. Казалось, что все прошло удачно, как вдруг где-то сзади послышался глухой дробный цокот копыт. По дороге рысью шла японская конница, на глаз не больше пятидесяти верховых. Сюй хотел уже было окопаться, залечь где-нибудь в кустарнике, как за конницей, правда еще очень далеко, показалась целая рота японской пехоты.
Взбешенные налетом партизан, японцы решили истребить их и выслали вдогонку все свое охранение. Сюй подсчитал бойцов своего отряда, хотя он точно знал, сколько их, и благоразумно решил уклониться от боя.
— Тридцать партизан против кавалерии в пятьдесят сабель и роты в двести штыков… Нет, я не могу, у меня спешные дела, — бросил он Тану и увел отряд с холмов по одному ему известной тропке в трясине.
Японцы быстро шли по дороге; иногда, сокращая свой путь, они переваливали через холмы, торопясь к горам, с тем чтобы отрезать партизанам выход к ним.
Выбравшись из трясины, партизаны прошли холмы и уходили в молодой лесок, покрывавший склоны гор, когда на гребне холмов появились японские всадники. Партизаны смеялись, громко кричали, махали руками японцам, жестами приглашая их итти за собой в горы: они были у себя дома. Японцы послали им вдогонку десятка три пуль, оборвавших кое-где на деревьях кору.
— Товарищ Тан, — обернулся Сюй, — ты еще не привык к нашим гранатам. Я смотрел, как ты их бросаешь. Они сделаны не так, как настоящие. Поэтому, пожалуйста, не задерживай гранату в руке, иначе вместо японцев ты и себя и нас покалечишь.
— Як ним скоро привыкну, — улыбаясь, ответил Тан. — Как ты думаешь, твоя мать все еще на базе, никуда не ушла?
— Куда ей итти! — засмеялся Сюй. — Она никуда не уйдет оттуда. Она слишком стара. И потом ведь она у нас самый большой командир. А командир не может уйти от своих войск. Подожди, сам скоро увидишь ее.
Вечерело, когда отряд, поминутно называя невидимым часовым свой пароль, приближался к партизанской базе, скрытой в недоступных горах.
Это был район Утай, на северо-западе провинции Шаньси, где так много больших, тесно сдвинутых гор, вершины которых покрыты вечным снегом, а склоны — дремучими лесами. В этих горах шаньсийские партизаны создали свою главную базу. Они отдыхали здесь, залечивали раны, учились военному делу. Отсюда они совершали свои опустошительные рейды по японским тылам.
База расположилась высоко, в большой ложбине, где сохранилось много древних каменных пещер. На базу вели редкие тропинки, внезапно исчезавшие в лесу, обрывавшиеся у ручейков. Только опытный проводник мог разобраться в этом сложном горном лабиринте. Но партизаны, выполняя чей-то мудрый совет, проложили десятки новых ложных троп, которые чужих людей должны были обмануть, запутать, завести в густой лес. Такие тропы, уходя от подножия горы, долго петляли и выводили в болото, к пропасти, а иной раз возвращали путников к тому самому месту, с которого они начинали свой подъем. Густая сеть таких тропок покрывала весь этот горный район.
Японцы не раз делали попытки выследить, уничтожить партизанскую базу и каждый раз с большими потерями возвращались назад. Однажды, рассвирепев, они целый день стреляли по горам из тяжелых орудий и сбрасывали на них бомбы с самолетов. Но база попрежнему жила своей напряженной, боевой жизнью, оставаясь неприступной и неуязвимой для вражеских войск, снарядов и бомб.
У самого входа в ложбину, где расположилась база, отряд встретили несколько человек и среди них маленькая, сухонькая старая женщина. Длинные широкие ватные штаны ее, выстеганные ромбами, были крепко перехвачены у самых щиколоток тесемками. Такая же куртка обхватывала ее сутулую спину. Этот наряд делал ее суровой, похожей на мужчину. Она держала в руках крепкую суковатую палку. Завидев Сюя, шедшего впереди отряда, она подняла палку вверх, улыбнулась, и сотни больших и маленьких морщин разгладились, поплыли по ее лицу, утопая в ласковой улыбке. Черные, еще сохранившие блеск глаза ее засверкали приветливо и радостно.
— Ты долго ходил в этот раз, не правда ли, сын мой? — встретила она Сюя.
Это была его мать — Лань Чага.
— Я торопился домой, мать, и по дороге встретил японцев. Я должен был задержаться. Жалко было расставаться с ними.
— Даже несмотря на то, что они загнали тебя в трясину?
— Я очень доволен, что они не оставили нас у себя гостить. Ты ведь поругала бы меня за это, не так ли?
Старуха увидела Тана, зорко оглядела его и вопросительно посмотрела на Сюя.
— Это товарищ Тан, инструктор политотдела. Командование перебросило его к нам.
Сюй подробно рассказал о Тане все, что он знал о нем. Незнакомые еще Тану люди подходили к нему, дружески пожимали руку, и каждый говорил ему два-три слова, простых, но хороших, идущих от сердца.
Тан радостно отвечал на приветствия, благодарно улыбался и во все глаза смотрел на старуху Лань Чжи, мать Слоя. Он представлял ее себе более дряхлой. Ему казалось, что она должна быть обессилевшей, беспомощной старухой, прикованной к постели неизлечимым недугом. Тан признался себе в том, что о всех старухах он думал одинаково. Тем более ему приятно было видеть эту старую, семидесятилетнюю женщину все еще бодрой, подвижной.
Всем своим несколько суровым и строгим видом она как бы подтверждала рассказы о ней, где правда давно уже переплелась с добрым вымыслом. Но так уж всегда бывает с рассказами о людях, прославившихся своими делами и жизнью. Одно можно без колебаний сказать: она вполне заслужила прозвище, которое ей дал сам народ: «Мать партизан».