В парке обнаружились только редкие старушки и собачники да юная парочка, переживавшая тот возвышенный период, когда нипочем ни стужа, ни ветер, ни морось в лицо. Присев на наименее грязную скамейку, Глеб машинально достал телефон и тут же спрятал обратно. Он не ревизор, чтобы шастать по чужим страницам и проверять, как там Алиса с Ланой. Это все равно что раскапывать могилу и вскрывать киркой гроб, чтобы убедиться, что труп гниет, как ему и положено.
Вскоре в парке появился новый посетитель. Он не имел при себе зонта и нес цифровой фотоаппарат, покачивая его на ремешке. Плотно облегавшая тело черная куртка подчеркивала худощавость незнакомца, а нелепая серая шапка, надвинутая на лоб, придавала облику детскости. В походке субъекта угадывалось нечто птичье: при ходьбе его ноги почти не сгибались, а туловище едва заметно наклонялось вперед. Восемь из десяти приняли бы странного типа за сумасшедшего или маньяка, который за неприметной внешностью прячет самые темные наклонности. Когда странный тип приблизился, Веретинский с изумлением разглядел в нем Артура Локманова.
Локманов шел по дорожке наискосок через парк. Сообразив, что художник с ним разминется, Глеб поднялся со скамейки, дабы его перехватить. Остатки листьев, набухших от влаги и потерявших всякую прелесть, зашуршали под ногами. Артур повернул голову на шум и остановился. Он признал преподавателя и теперь с любопытством наблюдал, как тот пробирается к нему через грязь.
— Не ожидал вас увидеть! — воскликнул Веретинский.
— Синхронично.
На лице Локманова тонким слоем пробивалась неровная щетина, как у засидевшегося дома юноши, которому нет надобности бриться каждый день. Сколько все-таки ему лет?
— Наверное, глупый вопрос, — сказал Артур. — У вас нет батареек?
— Батареек?
— Двух. Пальчиковых. На холоде они быстро выходят из строя. Мне для фотоаппарата.
Локманов потряс цифровиком.
— С собой не ношу, — сказал Глеб.
— Так и думал. Жаль.
Веретинский озадаченно шмыгнул носом и спросил:
— Гуляете?
— Что-то вроде того.
— И я вот тоже. Решил проветрить мозги. Врач прописал.
— Тяжелый день?
— Не то слово.
Артур переложил фотоаппарат в другую руку.
— Кажется, я знаю, как вам разгрузиться, — сказал он.
— Фронтовые сто грамм?
— Что вы, нет. Я иду на вечер в дом бахаи. Присоединяйтесь, если хотите.
Глеб наморщил лоб.
— А бахаи — это кто?
— Религиозная община.
— Община?
Он точно маньяк.
— Это не сектанты, — сказал Артур, усмехнувшись. — Сегодня у них чаепитие.
— С печеньем? — пошутил Глеб.
— С печеньем. Они дружелюбные. И это совсем рядом.
Веретинский мысленно махнул рукой. Если и сектанты, что с того? Сейчас, когда у него все расклеивается и разваливается, как поделка двоечника на уроке труда, самое время удариться в религию. Желательно в редкое и бескомпромиссное учение.
Чтобы завязать разговор, Глеб по пути спросил:
— Итак, Артур, где же та интонация и инъекция, что нужны эпохе?
Против воли Веретинский спародировал и тон модератора из «Смены».
— В этой фразе меня смущают два слова, — сказал Артур.
— «Интонация» и «инъекция»?
— «Нужны» и «эпохе». Они звучат как ругательства. До того затертые.
— Хотя бы не такая мелкопоместная кислятина, как университетская речь, — сказал Глеб. — Вот уж что набивает оскомину. Идея. Проблема. Задача. Актуальность.
— Сущая мука. Как хорошо, что я далек от всего этого!
Художник повел Веретинского на Ульянова-Ленина. Эта тихая улица, свободная от типовой застройки, затерялась в непарадной части казанского центра. Располагавшаяся на возвышении, одним концом она упиралась в отвесный склон, другим плавно перетекала в изгибистый спуск, словно изящно вписавшийся в поворот водитель. Отдельные дома на улице пережили и три революции, и Гражданскую, и разлом советской империи. В детстве Глеб любил бегать в этих краях, забираться в овраги и отыскивать тайные тропки и лазы между сараями, деревьями, кустарником. Тогда он воображал себя диверсантом на фашистской территории и мечтал сбежать на настоящую войну, когда на родину заявится бесчестный враг.