В круглосуточном мини-маркете Веретинский, держа в уме бутылку испанского вина в стенке, взял апельсинов, груш и нарезку зеленого сыра. Глаз усмотрел на прилавке пармезан шестимесячной зрелости, невесть каким ветром занесенный в задрипанный магазинчик. Лида обожала всяческие сыры, поэтому Глеб с предвосхищением праздника купил пармезан и прибавил к нему багет в надежде, что они сочетаются.
Все, впрочем, вышло некрасиво.
— Так трудно ответить? — повторяла она. — Трудно, да?
— Я же сказал, что со мной все в порядке!
— Трубки сбрасываешь, сообщения не читаешь! Я уже в полицию собралась звонить!
— В какую полицию?
— В такую!
— Еще не полночь даже.
— Любой нормальный мужик объяснил бы по-человечески: так-то и так-то, приду во столько-то и во столько-то.
— Любой нормальный мужик потребовал бы чаю и ужина. А еще нормальный мужик не потерпел бы скандала.
Чуть не вырвалось: «Нормальный мужик приложил бы тебя башкой об стену». Глеб чудом сдержался.
— В чем смысл твоей истерики? — спросил он. — Ты мне растолкуй, в чем смысл?
— Смысл в том, что ты еблан!
С непостижимым даже для себя хладнокровием Глеб медленно вытащил из дипломата пармезан и песто и положил на пол перед отшатнувшейся Лидой. Она испуганно обняла себя за плечи.
— А я попью чаю, — сказал он.
На плите его ждали остывший плов и вскипяченный чайник.
4
П омирились тоже криво.
— Даже если мы помрем в один день и нас похоронят в одном гробу, мы и там будем ругаться, — сказал Глеб.
— Шутки у тебя отстойные.
В иной раз Веретинский возразил бы, но теперь торопился на поезд в Мордовию. Пускай наслаждается своими скетч-шоу и спит в обнимку с одеялом. Главное, чтобы никаких лотерей с шарадами.
Мокрая от дождя трасса выглядела как палуба после уборки. В автобусе пахло бензином и мокрым мехом.
Лишь на вокзале преподаватель обнаружил, что забыл плеер, куда загрузил три альбома «Razorlight». В последние годы Глеб потреблял музыку, как правило, не альбомами, а отдельными композициями и уже предвкушал воскрешение в пути былых эмоций, как при прослушивании «Red Hot Chili Peppers» на старом кассетнике.
Зато сунул по ошибке два зарядника.
Соискатель оплатил купе и гостиничный номер, хотя Глеб ясно обозначил в письме свою позицию: плацкарт и койка в хостеле. Веретинский жутко не любил, когда на него раскошеливались, особенно студенты и аспиранты. В памяти бугристой складкой отложилась защита собственной кандидатской: печать автореферата и диссертации, почтовые траты, подарки научруку и оппонентам, подарки председателю диссовета и ученому секретарю, расходы на проезд и проживание членов диссовета, банкет… Если писать каждый пункт с красной строки, тетрадного листа не хватит.
Соседняя верхняя полка пустовала, а внизу разместились размалеванная старушка и молодой борец с сумкой «Лос-Анджелес Лейкерс».
Перед отправлением позвонила Лида:
— Ты успел?
— Более чем.
— Ну ладно. Волновалась, что опоздаешь.
— Кого-нибудь уже пригласила?
— В смысле?
Глеб хотел сострить, что соседа с подержанным «Рено», но постеснялся старушки.
— Да так, я это… Тебе привезти чего-нибудь?
— Чего, например?
— Не знаю. Магнитик, например.
— Да пошел ты!
— Не пошел, а поехал. Пока. Целую.
— Подавись своим поцелуем.
По интонации жены Глеб определил, что она перестала злиться.
Он вспомнил, как обозвал Лиду косой дурой, и закрыл лицо ладонью.
Расклеенные ветром брызги на мутном стекле и предчувствие набивших оскомину пейзажей и вовсе нагнали тоску.
Веретинский заказал чай с лимоном. Спортсмен уткнулся в Саймака, а старушка, кокетливо подперев подбородок морщинистой ладошкой, бубнила под нос:
— Билеты-то сколько стоют, а? Как только наглости достает такие цены навешивать? Я вот на плацкарт не успела купить, теперь жалею, дура. Переплатила, себя одурачила. Разве можно напоследок откладывать?
Глеб подумал, что за чай он переплатил. Кислые бабкины речи с лихвой заменяли лимон.
— Сами-то далеко едете, молодой человек? — спросила она.
Хорошо, хоть не «милок».
— В Саранск.
— По делам?
— По службе.
Она продолжила жаловаться — на бесстыдных железнодорожников, на нищенскую пенсию, на грубых врачей. Веретинского как будто втягивали через соломинку в чужие проблемы. Наконец ему надоело, и он вежливо поинтересовался: