Проблеме этой в России уже три века — как выживает и ради чего живет образованное сословие. И слово «интеллигенция» успели списать в устаревшие при каждой смене власти. И все же этот сюжет волнует: герой-умник — повод поговорить об идеалах и принципах, о значимом и должном, об оправданно высоких запросах к себе и людям — с той точки зрения, в которой интеллектуала любой поймет.
А именно — с позиции неудачи.
Собственно, если вам требуется в утешение образцовое доказательство того, что жизнь не обязана соответствовать чьим-либо представлениям и что взросление — это переход от «вот как должно быть» к «уж как есть», — то лучше примера не найти, чем интеллигенция, с момента зарождения в России боровшаяся за справедливую власть, народное счастье и нравственно чистые отношения. Люди, живущие в мире возвышенного и потому беспомощные в мире действительного, — самые романтические герои российской истории.
Но Булат Ханов пишет из времени постистории, когда на долю его героя не досталось даже прекраснодушной мечты об особой миссии интеллигента.
Ему, может быть, и хотелось бы выбиться в почетный ряд смешных неудачников — но у него все сложилось, удалось, обрелось, так что есть все основания воспринимать себя всерьез.
Иногда в романе, как в анекдоте, не поймешь: это он так жалуется или хвастает?
Тем более интригует его готовность спустить вхолостую и статус интеллектуала, и профессиональное самоуважение, и мужское достоинство.
Просто удивительно, как легко молодого — едва за тридцать — ученого развести на обличение «мертвечины» любимого, казалось бы, дела. Вместе с героем романа мы входим во дворы и аудитории легендарного Казанского университета, будто в последнее святилище разума, — а когда выходим, не знаем, как он, чем заесть кислый вкус разочарования. «Проблема не в том, что они хуже остальных. Проблема в том, что они втайне полагали себя лучше — чище, выше, даже свободней», — ворчит на коллег молодой ученый Глеб, а все же и сам не видит достойной альтернативы поднадоевшему интеллигентскому кругу.
Безальтернативность — вот, пожалуй, главное настроение романа, предпосылка всех его поворотов, которые, как бы резко ни заворачивали, не меняют направление жизни.
Занятно, как мечется герой между двумя женщинами — претенциозной, которую старается ненавидеть, и непритязательной, которую силится любить. Ни с одной из них диалог не складывается так, как он его задумал: разумно, внятно, продуктивно. Странным образом исследователь художественного слова то и дело проваливается в коммуникации. Кровью в висках стучит в романе признание: «бессилен». Герой чувствует, что бессилен доказать то, что для него принципиально важно, — бессилен досказать. И призрак мужского бессилия является к нему как ироничная метафора главного жизненного и профессионального фиаско.
О «Гневе» Булата Ханова не спросишь, как, бывало, спрашивали в старинной социальной критике: кто виноват?
Даром что герой романа способен, начав тоном пророка: «Возлюби ближних и дальних…» — привести далее расстрельный список хейтера, которого все достали, — автор не ведет ни с кем праведной борьбы. В центре его внимания не конфликт, а порядок вещей. То, что давно стало предметом безмолвного согласия. На чем все сошлись как на самом удобном и долговечном из компромиссов.
Таким, компромиссным, решением больших жизненных задач выглядят в романе все сферы жизни героя: и брак, и культура, и высшее образование, и научное знание.
Альтернативы нет, потому что слишком много доводов в пользу того, что есть. Слишком удобно выдать действительное за единственно возможное. И убедить себя, что именно этого и хотел, это и выбрал — раз и навсегда.
А потом, после высокоумных диспутов, блестящих выходок перед студентами, стремительных публичных импровизаций и россыпи стихотворных цитат, вдруг признаться себе совсем тихо и просто, по-детски: «Уж не таким он воображал себе мир, когда учился читать».
Компромисс — страшный призрак и верный спутник интеллектуальной жизни в России тоталитарного двадцатого века. В повести Булата Ханова, однако, он теряет историческое и политическое оправдание. Автор показывает, что в условиях свободы мысль интеллектуала сама налагает на себя ограничения: ученому, как и любому человеку, страшно заглядывать за пределы известного и выходить за рамки своей социальной роли.