— Значит… он… не придёт, — заключила я и, полуобернувшись, добавила. — Мне пора.
Отец как-то рвано кивнул, поджав губы, и сцепил руки перед собой, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Я медленно, под тяжестью поклажи, побрела вдоль берега пруда, огибая его в противоположном направлении от тропы, ведущей к дому. Я не позволяла себе оглядываться, пока не поднялась на холм за прудом.
В последний раз.
Я остановилась и развернулась.
Отец стоял перед склепом, провожая меня взглядом. Я посмотрела на тропу на противоположной стороне пруда, за вершиной холма в отдалении виднелась крыша дома. Но тут чуть в стороне я заметила тёмную фигуру. С такого расстояния я не могла рассмотреть лицо, видела лишь силуэт и белое пятно на голове.
Сердце встрепенулось и пустилось вскачь.
— Джая.
Я знала, что он смотрит на меня и его фарухское зрение способно различить мои губы.
— Прошу прости меня, — проговорила я, чётко произнося каждое слово. Мне почудилось, что его голова двинулась, но я не была уверена, что это не проделки моего отчаянного желания получить его прощение. Мне хотелось верить, что он кратко кивнул, а не склонил голову и не смотрел на меня с презрением исподлобья.
— Прощай, — прохрипела я, позволив горьким слезам свободно стекать по щекам.
***
— Ты одна? — Маленькая девочка лет восьми неожиданно возникла рядом и бесцеремонно уселась на скамью по другую сторону стола. Затем вскинула руку и потрясла ей, глядя мимо меня. — Бабушка! Сюда! Здесь свободно.
Я озадаченно оглянулась через плечо и сразу же приметила пожилую женщину, пробирающуюся к нам через переполненную таверну. Кажется, когда я прибыла в эту придорожную гостиницу, народу здесь было гораздо меньше. Я выбрала стол в углу и села спиной к остальной части просторного зала, чтобы постояльцы ненароком не запомнили лицо одиноко сидящей молодой девушки. Склонившись над круглым пирогом с олениной, погруженная в собственные мысли я не заметила, как таверна заполнилась людьми, что не осталось свободных мест.
— Ох милостивый Тоурб, простите. Это дитя не обучена манерам, — вдруг распереживалась подошедшая женщина. — Немедленно вставай и не беспокой молодую госпожу, — строго велела она девчонке.
— Но здесь же свободно, — та запротестовала, нахмурившись.
Один из мужчин за соседним столом оглянулся на нас и с прищуром осмотрел меня. Я не разобрала чего было больше в его взгляде: сомнения на счёт моей принадлежности к знатному роду или осуждения, что не пускаю за стол старушку с ребёнком. Я отвернулась и улыбнулась женщине, которая уже ухватила девочку за запястье и тянула прочь.
— Здесь и в самом деле свободно. Прошу, — я указала ладонью на лавку рядом с девочкой.
— Мы правда вас не потревожим?
— Нет. И я буду рада компании.
Несколько мгновений женщина колебалась, поглядывая то на меня, то на заполненный зал таверны, затем всё-таки опустилась на лавку рядом с девочкой.
— Благодарю, госпожа.
Я поморщилась от её обращения и скосилась на мужчин за соседним столом. Хоть никто и не смотрел на меня в этот раз, но я всё же обратилась к женщине:
— Я не госпожа, не нужно меня так звать.
Она вскинула белоснежно-седые брови будто не поняла просьбы, но затем просто согласно кивнула. Странно, что женщина использовала именно такое обращение, ведь в штанах, рубашке и невысоких сапогах я вряд ли походила на представительницу знатного рода. По крайней мере, я очень на это рассчитывала.
— Я Ману, а бабушку зовут Такесса, — вдруг представилась девочка. — А как тебя зовут?
Её вопрос ввёл меня в ступор. Называть своё настоящее имя мне нельзя, и я не была уверена, можно ли сообщать им вымышленное имя из сопроводительного письма. Вспомнив какое именно там указано, я ощутила неприятное покалывание на затылке и повела плечами, чтобы избавиться от неприятного ощущения.
— Не приставай с расспросами, — шикнула на внучку Такесса.
— А как же нам её называть, раз госпожой нельзя? — пробурчала Ману, ковыряя ноготком дерево столешницы.
— Зови меня… Рошана, — я протянула ладонь к девочке для рукопожатия. Она с подозрением сощурила глаза, но всё же легко сжала мои пальцы в ответ.