— Ему пришлось нелегко. Мать Малики умерла от хвори, когда малышке было всего год. Он растил её один. Давал всё, что мог в условиях крепости. Дочь — стала смыслом всей его жизни.
Вскинув брови, я уставилась на Дарета. Он хмыкнул и тут же добавил:
— Как бы богоотступнически это не звучало. Несмотря на то, что жизнь смотрителя крепости, как и служителя Цитадели, принадлежит Тоурбу, я уверен, что если потребуется, Киран без сомнений отдаст жизнь за свою дочь.
Его слова и уверенность, с которой он их произнёс, изумили меня, но в то же время как будто открыли другую сторону самого Дарета. И я не смогла удержаться от вопроса:
— А у тебя есть такой человек, ради которого ты готов отдать свою жизнь, несмотря ни на что?
Его губы растянулись в мягкой улыбке, а взор устремился в толпу позади меня. Он молчал и смотрел на неё с какой-то особой сосредоточенностью, в которой не было ни желания, ни притязаний — только глубокое, неразрывное ощущение связи. В этом взгляде читалась тишина прожитых лет, понимание без слов и преданность, которая не требует объяснений. Казалось, он видел не просто женщину, а небесное светило, без света и тепла которого он не способен прожить ни дня.
— Это и есть то, что называют любовью? — Для меня этот вопрос стал столь же неожиданным, как и для Дарета, округлившего глаза от удивления. Я прижала ладонь к губам, не веря, что это произнёс мой собственный рот.
Дарет долго молчал. Я видела, как по его лицу пробежала едва заметная тень мысли, прежде чем он, наконец, выдохнул:
— Любовь?… — Он словно пробовал слово на вкус. — Не знаю. Но если чья-то боль отзывается в тебе, будто твоя собственная, если ты хранишь в себе чьи-то мечты так же бережно, как свои, если готов отдать всего себя, ничего не прося взамен… Это ведь и есть она, да?
Я не знала, что ответить. И вряд ли имела право давать ответ. В моей короткой жизни были дорогие мне люди: отец, Джая… мама. Могла ли я назвать то, что чувствую к ним, любовью? Да, безусловно. Но связь Дарета и Элаизы была чем-то иным, тем, что не поддавалось моему пониманию.
— Это похоже на неизбежность. Ты можешь злиться, сомневаться, пытаться уйти. Но в конечном итоге всё равно возвращаешься. Потому что без этого человека ты — не ты. — Мне казалось, что в этих словах Дарета скрывалось нечто большее, чем просто размышление. Что-то личное, выстраданное.
Но затем он вдруг улыбнулся и пожал плечами.
— Наверное, не важно как именно это называть. Это… просто становится твоей сутью. Однажды и ты её обретёшь, тогда поймёшь, что я имею в виду.
Я как можно естественнее растянула губы в ответной улыбке и отпила из кружки. Вкус Ласкового крепыша на языке стал кислее и горше, но я протолкнула выпивку в горло. Мне не хотелось расстраивать Дарета. Его отнюдь не порадуют мои мысли на этот счёт. Ведь вряд ли у меня есть время на что-то подобное. Я прибыла в Чёрное Кольцо с одной важной для меня целью: за поиском моей сути, но совершенно не той, о которой он говорил.
Вдруг челюсти Дарета заметно напряглись, губы сжались в тонкую линию. Я не успела даже мысленно задаться вопросом, в чём дело, как рядом возник Рамак. Он по-свойски, словно они были близкими друзьями, закинул руку на плечи Дарета и весело заявил, воззрившись на меня:
— Кто у нас здесь? С нашим братом Даретом? А, это же наша юная служительница библиотеки. — Мутный взгляд мужчины скользнул по моему телу, склизкий словно раздавленный гнилой плод. Хотя на мне было простое платье с высокой горловиной, скрывающее всё кроме кистей рук и головы, я ощутила себя полностью оголённой.
Дарет резко стряхнул руку Рамака. Его глаза, обычно игриво прищуренные, сузились, открыто предупреждая.
Рамак фыркнул, будто потешаясь.
— А как же Эла? Она знает, что ты лезешь под юбку другой бабы, пока её нет рядом? — Смотритель сощурился и, вытянув шею, принялся высматривать Элаизу в толпе пляшущих мужчин. Затем с кривой ухмылкой уставился на меня и заявил: — Тебе, милочка, ловить с ним нечего. Пойдём лучше со мной.
Я сглотнула кислый комок в горле. И хотя головой понимала, что этот неприятный мужчина, скорее всего не видевший других женщин уже очень давно, всего лишь озвучил недвусмысленное предложение вслух, но в мышцах загудело напряжение, а свободная рука сжала ткань юбки платья и слегка приподняла её, убирая преграду на пути к кинжалу, спрятанному в сапоге.