— Один ниальг сам по себе не так опасен. Они выносливы, но не очень быстры. Но в стае от них нет спасения. Это не так просто заметить, но в стае действует строгая иерархия. Как среди чиновников, — пошутил Бариксес, в то время как Камрос размышлял, на что намекала такая демонстрация.
— Но чиновники редко разрывают коз.
— Как точно подмечено, — смеясь, ответил Бариксес. — Обычно у них на уме добыча более крупная.
Его смех замер, и он оценивающе посмотрел на Камроса.
— Вопрос только: насколько более крупная?
— Война — охота цивилизованного мира, — холодно ответил Камрос. — И ее добыча — страна.
19
Запах дыма все еще висел в воздухе, отвлекая Корнеля от богослужения. В капелле собралась небольшая группа верующих, атмосфера царила подавленная. Мысли Корнеля снова и снова возвращались к пожару. Божественный свет защитил капеллу, но главное здание и западная башня в конце концов сгорели, несмотря на все попытки затушить огонь. По крайней мере, удалось предотвратить распространение огня на другие части крепости Ремис, что на фоне разрушений было, однако, слабым тешением. О погибших не объявляли, трупов не нашли, но оба на воеводы были ранены. Священник рассеянно закончил молитву и отпустил верующих. Вместе с Гарьясом он очистил капеллу, но даже повседневная рутина не принесла покоя в душе.
Его подчиненный тоже молчал. Прошедшие события, наверное, тяготили его не меньше, чем Корнеля. Собственно, он должен был поговорить с молодым человеком, успокоить его душу, но он был слишком взволнован, чтобы вселить мир в другой разум. «Еще одна моя слабость».
Во дворе запах пожарища был еще сильнее. Вот уже два дня он пропитывал воздух, цеплялся за одежду, волосы… Он был вездесущим и всепроникающим. Здание уже остыло настолько, что в нем начали ремонтные работы. С восходом солнца рабочие принялись убирать обломки из внутренней части наполовину обвалившегося здания. Тяжелая работа — пепел затруднял дыхание и требовалась недюжинная сила, чтобы сдвинуть огромные каменные блоки, из которых была сооружена башня.
Под утро в главной башне обрушились перекрытия. Сохранились лишь внешние стены до третьего этажа, крыша исчезла в огне и дыму. Среди развалин торчали колонны большого зала и несколько внутренних перегородок. Знаменитая мозаика, которая изображала сражающуюся воеводу Ионну, была наполовину утрачена, точно так же как и более древние, отреставрированные фрески вестибюля.
Корнель, качая головой, рассматривал пепелище. Настенные украшения когда-то были разрушены масридами и скрыты за гобеленами, и их восстановление для влахаков было вопросом чести. Но перед силой огня творения мастеров не выстояли. Корнель в который раз осознал бренность всего, что создано руками человека. Несмотря на свою принадлежность к ордену Альбус Сунас, он все же был влахаком и ему было больно от этой потери. «Но мозаики можно восстановить, здание отстроить. А вот гибель людей — настоящая трагедия. К сожалению, это понимают лишь немногие, в то время как большинство скорее дорожат камнями и землей, чем людьми, которые населяют ее».
Из-за обрушения главного здания путь в покои воеводы стал менее удобным. Приходилось почти полностью обходить низкое здание, а затем идти через двери кухни, которые, собственно, были предназначены для доставки крупных товаров. На кухне царила обычная суматоха; от больших печей шел жар, готовилась трапеза. Никто не обратил внимания на Корнеля, пока тот брел через кухню к коридору. Затем он поднялся на третий этаж, где стояли двое часовых, юные солдаты, но они беспрепятственно позволили ему пройти. Один из них был тем самым стражником у ворот, который несколько дней назад призвал к благоразумию свою соратницу, и священник дружелюбно кивнул ему, отчего тот покраснел.
Как и ожидалось, Стен сал Дабран был в своих комнатах. Священник пересек рабочую комнату и прямо пошел в спальню. Воевода в одиночестве сидел у широкой кровати, на которой лежал Ионнис. Юный принц лежал абсолютно неподвижно, его голова была перевязана. Он так и не проснулся и выглядел словно мертвый.
Когда Корнель вошел, воевода сразу поднялся со стула. Он был так же бледен, как и его сын. На изможденном лице вокруг глаз обозначились темные круги, а лоб избороздили морщины тревоги.
— Никаких изменений? — поинтересовался Корнель, взглянув на Ионниса.
Ответом было лишь отрицательное покачивание головы, но священнику большего и не нужно было. То, что сын воеводы не просыпался, было очевидно.
— Мы молимся за него. И за его брата.