Так вот что тебя задело в статье? — думал Демко. Это для тебя самое важное? Именно теперь? А вот я так не думаю. У тебя одна болтовня, одни громкие слова, а сам ты ни на что не способен. И тут тоже пропасть.
Дверь открылась.
На пороге показался высокий, стройный парень в синей рубахе Союза молодежи. В руках у него были защитные очки мотоциклиста и сумка.
— Эвжен, выйди на минутку! — сказал он.
— Что случилось? — спросил Сойка, но тут же поднялся и вышел.
Демко остался один. Он сидел на стуле у окна и смотрел вниз, на соседний двор, на низенькие домики, прижавшиеся друг к другу. На крыльце одного из них сидела женщина. Лучи солнца падали ей на плечи и колени, в руках она держала миску с огурцами. Из другого домика вышел со скрипкой под мышкой цыган в черном костюме и белой рубашке с галстуком бабочкой. Он наклонился и что-то шепнул женщине, та громко и беззаботно засмеялась. Другая женщина стояла в нижней юбке у корыта и стирала белье.
На ступенях у входа в районный комитет несколько человек окружили вахтера, что-то кричали, размахивали руками.
Наконец Сойка вернулся. Он был явно растерян, нервно потирал руки.
— Послушай, — сказал Демко, — я хотел бы поговорить с Бриндзаком.
Сойка смерил его взглядом.
— С Бриндзаком? Поздно ты хватился. Его вызвали в область. — Он принялся смахивать со стола крошки, ему не терпелось закончить разговор, сейчас его, видимо, занимали совсем другие заботы. — Да, чтобы не забыть, — спохватился он. — Коров своих на всякий случай держите подальше от деревни.
Демко поднялся.
— Погоним их домой, — сказал он уже в дверях.
Площадь была залита солнцем. По обе стороны теснились ряды лавчонок. Скрипели колеса телег, слышался конский топот. Люди с серьезными и улыбающимися лицами проходили по площади, останавливались. Над площадью стояла горячая пыль и запах конского пота.
На заборе перед облупленной стеной синагоги висела огромная доска с названиями кооперативов, разделенная на квадратики. На ней должно было отмечаться выполнение поставок зерна, мяса, яиц. Но квадратики оставались пустыми.
«За быструю социализацию деревни», — прочитал Демко плакат над доской. Острые, угловатые буквы должны были подгонять время.
Демко зашагал дальше. Переулок справа вел к Лаборцу. Здоровенный небритый цыган точил ножи. Стояли женщины с котомками и корзинами. Лук, немного помидоров, кучка стручковой фасоли и перца, сливы, яблоки. Плетеночки с яйцами, заботливо прикрытые платком. Это был рынок.
Широко распластав крылья, над площадью пролетел аист; его тень, скользнув по головам прохожих, унеслась за шоссе.
— Товарищ Гойдич! — крикнул Демко, увидев бывшего секретаря районного комитета.
Гойдич вздрогнул и остановился. Удивление и недоверие мелькнули в его взгляде. Он даже отступил на шаг, но потом узнал Демко; протянул ему руку.
— Что ты тут делаешь? — Гойдич похлопал Демко по спине так же, как он это делал раньше, — бодро, по-дружески, но в глазах его была растерянность.
— Я от Сойки, — сказал Демко, кивнув головой в сторону здания напротив синагоги.
Гойдич закурил сигарету. Демко показалось, что он похудел, но выглядит здоровее, чем прежде. Демко вдруг стало мучительно неловко.
— Как поживаешь, товарищ Гойдич?
Гойдич улыбнулся и пожал плечами.
— Как тебе там, на стройке?
— Хорошо. Я работы никогда не боялся, и руки у меня крепкие.
Оба помолчали.
Взгляд Демко снова упал на доску с вылинявшим плакатом и пустыми клетками.
— Мне кажется, — сказал он, — что мы соревнуемся в том, на кого больше собак навешают.
В уголках рта Гойдича появились едва заметные горькие складки.
Они шли рядом. Что он на это скажет? Да и захочет ли вообще говорить? — думал Демко.
— Отчаиваться не надо. Все наладится. Увидишь. Снова все будет хорошо. Должно быть хорошо, — сказал Гойдич.