Инспектор между тем продолжал держать речь, еще более повысив голос:
— Уверяю вас, мелкое крестьянское хозяйство — это кусок трухлявого дерева, из которого ничего не соорудишь. Вместо него партия предлагает вам колоссальный прогресс! И ведь мы совершенно ничем не рискуем — у нас есть пример и опыт колхозов. Я только что вернулся из Чичавы. Там крестьяне уже объединились в кооператив. Пора и вам принять решение. Ваша нерешительность приведет республику к голоду. Да и вас самих тоже! Ведь я же знаю — с весны до зимы вы работаете не разгибая спины и при этом живете впроголодь, глодаете кости. Вместо того чтобы есть вдоволь, работать, как на фабрике, получая отпуск, пособие по временной нетрудоспособности, а в старости твердую пенсию. Ведь мы именно этого и добиваемся для вас. Кризисы, трудности сбыта — все это в прошлом; все, что вы вырастите, государство у вас купит. И ваши дети в объединенных хозяйствах станут работать агрономами и инженерами. Вот какое пришло время… Вам самим и всей республике такая перестройка просто необходима! — закончил он убежденно.
Ну тебя с твоей говорильней! — злился Сойка. Что, все уже высказал? Ублажил себя? Только словами скалу не сдвинешь… — мысленно пререкался он с Фабером.
Пятеро на скамье, подняв головы, удивленно глядели на инспектора. Микулаш приоткрыл даже рот. Штенко что-то зашептал Бошняку, Эмиль Матух заерзал на скамье.
Инспектор торопливо обвел всех глазами.
— Вам необходимо серьезно поразмыслить о том, что наступили новые времена… все взвесить и принять наконец решение… — Взгляд его задержался на Матухе, словно бы именно к нему он обращался.
— Мне нечего взвешивать, — пробормотал Эмиль.
— Тогда что ж ты намерен делать? — крикнул Сойка.
— Ничего особенного, — ответил Матух точно так же, как прежде Гунар. — Земля ведь принадлежит тем, кто ее обрабатывает. Вы сами всегда так говорили. Вот придет мне в голову, скажем, разводить на ней гусениц тутового шелкопряда, и никому до этого дела нет.
Инспектор растерянно поглядел на Петричко.
— А земля и в кооперативе, вы говорите, будет наша? — продолжал, ухмыляясь, Эмиль. — Знаешь, Сойка, если ты у меня отрежешь, ну… сам знаешь что… и положишь мне в карман — оно останется моим… Да только никогда уж ни мне от баб, ни им от меня радости не будет…
Эге-ге, куда загнул! — подумал Петричко. Вот они какие… «Моя земля»… «Моя земля!» Ну и разводи на ней своих гусениц!.. Ты же саботажник. Ты думаешь только о своем брюхе. Тебе и в голову не приходит, что люди в городе тоже должны есть. Что ж, придется тебе помочь понять это! Если бы рабочие относились к своему делу так же, вы бы ходили голыми и босыми. «Моя земля»…
— Ты саботажник, Матух, — сказал Сойка. — Может, ты думаешь, что мы дадим тебе по-прежнему обкрадывать наше народно-демократическое государство? Ты ему и так уже слишком много задолжал.
— Я у него ничего не брал взаймы, — сказал Эмиль. — А ты его стрижешь, как овцу. Ясное дело, ты же был парикмахером?
— Что ты сказал?! — вспыхнул Сойка и рванулся к нему.
— Оставь его! — остановил его инспектор. — Этого ничем не проймешь.
— А зачем меня пронимать? Я же никогда не съем больше, чем могу. — От злости лицо Эмиля исказилось.
— Смотри у меня! Ты за все заплатишь, — пригрозил ему Сойка. — Все, что должен, — наличными на бочку. Ты у нас в руках. Мы можем тебя и в кутузку упрятать. Но поступим иначе — сперва вызовем «передвижную весну».
Пятеро на скамье встревоженно переглянулись и, казалось, еще теснее прижались друг к другу. Микулаш опустил голову, сникли Бошняк и Штенко.
Сойка с удовлетворением наблюдал, какой эффект произвели его слова. И все время поглядывал на Эмиля.