— Можешь мне поверить — мы это сделаем, — сказал он ему.
— Не сомневаюсь. Тут я тебе верю, — мрачно произнес Эмиль.
Павел вдруг почувствовал, как стремительно проносится по его жилам кровь.
Он сидел на краю ящика у стены и смотрел на тех пятерых. Да, это партизанский штаб и в то же время охотничья засада.
— Подайте заявление, — сказал инспектор. — Говорю вам: пусть даже семь потов с вас сойдет, в одиночку вам все равно никогда не сделать столько, сколько теперь требуется стране. Так можно было жить раньше, а теперь уже нельзя. Кооператив — вот единственный выход! Господи! Да разве можно желать чего-то лучшего, чем то, что мы вам предлагаем?!
— Неужели ты думаешь, что они тебя слушают? — выйдя из терпения, зло крикнул Сойка. — Они во все уши слушают только кулаков, таких, как Зитрицкий, да всяких мерзавцев с Запада. — Он наклонился над столом и, обращаясь к учителю, сказал: — Дай-ка мне, Плавчан, их карточки… Их долговые обязательства.
Плавчан сидел за столом и что-то писал. Вокруг него лежали учетные карточки и другие бумаги, которыми он все время сосредоточенно занимался. Услышав обращенные к нему слова Сойки, он поднял глаза и скользнул взглядом по Бошняку. Глаза их на мгновение встретились; Плавчан потупился и стал ворошить бумаги.
Когда он протягивал карточки Сойке, две из них упали на пол. Наклоняясь, чтобы поднять их, Сойка сказал:
— Если бы каждая карточка весила столько же, сколько все то зерно, мясо и молоко, которые эти люди должны были сдать, ее не сдвинула бы с места даже пара лошадей. Чье это долговое обязательство? Петра Бошняка. Ого-го сколько… Ну, докажи нам теперь, саботажник, что ты не хочешь войны, а хочешь мира!
— Я сыт по горло двумя войнами, — тихо ответил Бошняк, неподвижный, словно пень, и бросил мимолетный взгляд на Плавчана.
— Так ты это докажи, саботажник! — повторил Сойка. — Сдай все, что задолжал.
В эту минуту на лестнице послышались чьи-то быстрые шаги. Дверь резко распахнулась, и на пороге показалась Зузка Тирпакова — с растрепанными волосами, в отоптанных, грязных туфлях.
Переступив порог, она на секунду остановилась, осмотрелась и, увидев Микулаша, решительно направилась к нему.
— Иди домой! — твердо сказала она мужу. — Чего торчишь тут с самого утра?
Зузка схватила Микулаша за руку. Все с изумлением уставились на нее. На мгновенье в комнате воцарилась мертвая тишина.
Микулаш, не отрывая глаз от жены, встал, весь дрожа, и нерешительно распрямился. С минуту раздумывал в растерянности, не вызовет ли его уход еще большие неприятности, но желание вырваться из клещей взяло верх. Зузка принесла ему спасение. Он медленно направился к двери, сперва еле волоча ноги, потом вдруг быстро прошмыгнул в дверь и исчез в темноте.
Никто не попытался удержать его. Они проводили взглядом Зузку, решительно шагавшую следом за мужем.
— Эй, ты!.. — крикнул наконец, опомнившись, Сойка.
Зузка остановилась, глаза ее горели злобой.
— Вы даже не дали им по нужде сходить, — заговорила она возбужденно. — Где же это мы, собственно, находимся? Да вас в тюрьму засадить мало!
Ошарашенные ее словами, все прямо-таки онемели. И только когда Зузка дошла до дверей, Сойка заорал:
— Подожди!
— Вот еще! — отрезала Зузка и, хлопнув дверью, исчезла.
— Ах ты стерва… Вот чертова баба! Я тебе заткну глотку, — прошипел Сойка. Губы у него посинели.
У инспектора лицо стало малиново-красным. А у Петричко от сдерживаемого смеха вздрагивали плечи, тряслась голова, а на глазах выступили слезы.
— О господи! — воздев к небу руки, воскликнул он и расхохотался во весь голос.
Павел со смешанным чувством смущения и радости наблюдал за теми, кто сидел на скамье.
Они ухмылялись во весь рот.
Эмиль, поглядывая на Сойку, никак не мог справиться с судорожным подергиванием лица, придававшим ему, как ни странно, гордо-насмешливое выражение. Бошняк прикрыл ладонью рот, стараясь заглушить смех. Сидевший на самом краю скамьи Штенко, которого заслоняло могучее тело Бошняка, толкал соседа локтем. Не веря своим глазам, смотрел он на распахнутую дверь, где исчезли Микулаш и Зузка. Пишта Гунар тоже уставился на дверь.
— Ушел… Вот вам, пожалуйста! Ничего, погоди, я до тебя доберусь, черт возьми! — бушевал Сойка.
Для четверых места на скамье было достаточно, но они по-прежнему сидели, тесно прижавшись друг к другу. Произошедшее вдруг как рукой сняло с них всю удрученность. Они освободились от страха, к ним вернулось чувство достоинства.
— И нам можно идти? Вы и нас всех отпустите? — спросил Бошняк.