На лестнице стоял Канадец, прямой и неподвижный, как свеча.
Дверь закрылась, и все снова поглотил мрак.
— Сегодня буду отсыпаться, — сказал Рыжий и проскользнул между забором и машинами на дорогу.
— Почему бы и тебе не лечь в машине да не поспать? — спросил Канадец одного из шоферов.
— А кто будет стеречь? Ведь нам могут шипы проколоть, как в Грабовце.
— Разве мало двух вооруженных сторожей?
Немного погодя Павел услышал незнакомый голос:
— А почему ты сам не ходишь агитировать, ведь ты же здешний?
— Я не мастер говорить, — сказал Канадец. — Да и приезжий человек в таких делах всегда лучше. Известно ведь — нет пророка в своем отечестве.
— Скажи, а почему ты вступил в кооператив?
— Почему?.. Никакой тайны тут нет. Слушай, не найдется ли у тебя сигареты? — спросил Канадец, спускаясь по лестнице. — Ведь все это я сам и затевал здесь. — В голосе его прозвучала гордость. — Сыт был по горло прежней собачьей жизнью. Я считаю, что все обязательно должны вступить в кооператив. И всегда лучше быть первым. Сам знаешь: коня, который отстает, хозяин огревает кнутом. А тому, что тянет лучше, подбавляет корму.
День был пасмурный, туманный. Павел и Гудак, стоя у кучи кукурузных початков, вилами перебрасывали их в телегу. Позади них тянулась полоса размякшей стерни и стена высокой, уже увядшей рыжевато-желтой кукурузы. В сером сумрачном свете было плохо видно вокруг, а конец поля и вовсе тонул в тумане.
Павел посмотрел на часы — было половина четвертого. Он чувствовал, как холодная сырость пронизывает его насквозь.
С раннего утра — с пяти часов — Шугай разносил по домам извещения о размерах штрафов за невыполнение поставок. Срок оплаты был определен до четырех часов дня. По тридцать, по сорок тысяч! Хабе штрафная комиссия вкатила восемьдесят тысяч! Это были огромные деньги, и никто не мог сразу выплатить их.
— Возможно, все уже кончилось. Они, пожалуй, предпочли подписать заявления, — сказал Гудак.
К ним подошла жена Канадца. Вся мокрая от росы, она вынырнула из кукурузных зарослей и высыпала початки из корзины. За нею плелся Сливка в солдатских башмаках и обмотках.
— Те, что удрали ночью, определенно не подпишут, — бросила она. — С них взятки гладки.
Шестеро мужиков сбежало в эту ночь из деревни.
— Что ты на это скажешь? — обращаясь к Сливке, спросила Канадка. — Ты ведь первый из новых членов, вернее, первый из тех, что вступят теперь.
— Ничего не скажу, — ответил Сливка. — Я политикой никогда не интересовался. Мое дело работать.
Сливка не спеша подошел с пустой корзиной к лошадям, которые его хорошо знали. Он ездил с ними еще у Зитрицкого. Обе зафыркали, когда он погладил их морды.
Канадка метнула на него гневный взгляд.
— Пожалуй, будет так же, как и в других местах, — снова заговорил Гудак, продолжая укладывать на телегу початки. Сколько раз уже «передвижная весна» отбывала не солоно хлебавши. Наша революция хочет, чтобы было полное равенство. Вот мы и будем теперь работать все сообща.
— Черта с два! — отрезала Канадка; она явно что-то задумала, но пока что в нерешительности отошла в сторону.
Сливка вернулся на кукурузное поле, откуда доносилось шуршание листьев и треск обламываемых початков. На меже показались мать Павла и Эва.
К бледной щеке матери прилипла прядка влажных волос. Платок ее и юбка были хоть выжимай. Устало оперев корзину о колено, она высыпала початки и, не проронив ни слова, опять побрела к полю. На Павла она даже не взглянула.
— Хватит! — сказал Гудак, окинув взглядом груженую телегу.
Павел бросил на нее вилы, взял кнут и взобрался на передок.
И тут Канадка наконец решилась.
— Я хочу это видеть. Пойду туда, — сказала она Гудаку и сорвала мешок, которым обмоталась поверх юбки. — Если поспешим, попадем вовремя.
Гудак стоял, опершись на вилы, и глядел куда-то вдаль.
— Нет, я пойду ломать початки, — сказал он. — Надо поскорее увезти их отсюда под крышу.
Телега, затарахтев, двинулась по раскисшей дороге. Колеса ее увязали в грязи, поминутно проваливались в выбоины. По обеим сторонам дороги над стерней и вспаханными полями стлался густой молочно-белый туман, кругом было тихо, пусто, безлюдно.
Павел не сомневался, что приедет вовремя, но все же яростно стегал лошадей.
Он уже почти добрался до деревни, как вдруг прямо перед ним на дороге появился Резеш. Павел рванул вожжи. Телега остановилась.
Несколько секунд они растерянно смотрели друг на друга. Резеш стоял, напряженно выпрямившись, с непокрытой головой, словно окаменев. Щеки у него запали, черные лохматые брови, казалось, стали еще гуще.