Графиню он загнал на задний двор, за дровяник, и привязал ее к одному из двух высоких кольев, между которыми Марча обычно натягивала веревку для сушки белья.
Вот и пришел его час. Иван Матух и Павел Копчик уже поднимались по ступенькам на крыльцо. Даже не слыша их шагов и не видя их под навесом крылечка, он все равно знал бы, что они тут.
— Что ж ты сам не привел их, Михал? — спросил Иван. — Теперь нам вот приходится… Жизнь ведь не остановишь.
Резеш даже не посмотрел на него, он бросил взгляд только на Павла.
— Пойдем с нами в хлев, — сказал Павел.
Резеш вдруг одеревенел; лицо стало как пергамент, а губы были так плотно сжаты, что, казалось, никогда и не раздвигались в улыбке.
На улице у его ворот толпились соседи. Все те, у кого хлевы уже опустели. Резеш никого не узнавал. Он резко повернулся и вошел в дом. Горечь и жгучая боль разъедали его душу, как щелок.
Резеш стоял у окна. Ждал. И вот он увидел своих коров. Подойдя к воротам, они остановились. Контеса и Гермина замычали. Соседи немного расступились, давая им дорогу, и они, одна за другой, вышли на улицу. Шерсть у них лоснилась — Марча утром напоследок тщательно вычистила их щеткой и протерла.
Резеш до боли стиснул ладонями грудь.
— Что теперь делать? Как будем жить? — запричитала, рыдая, Марча.
— Да замолчи ты! Черт возьми! — крикнул он.
Его бросило в жар. Казалось, вместе с кровью по жилам растекается огонь и охватывает все его существо. Он судорожно ловил ртом воздух. Комната, окно, Марча, Ферко, Тибор — все поплыло перед ним.
Резеш, спотыкаясь, добрел до стола и схватил кухонный нож. Лицо его вдруг исказилось. Это уже был не он — готовность убить заслонила все, рвалась наружу, в глазах затаилась смерть.
— Господи Иисусе! Что ты?! Нет, нет! Не смей! Нет! — Марча кинулась к мужу, вцепилась в него.
— Пусти меня! — кричал он.
Но Марча буквально повисла на нем. Она обнимала его, прижимала его голову к своей груди, ласково гладила волосы.
— Нет, нет, Мишко! Нет. Нет. Не-е-ет! — молила она.
Канадец долго стучал в запертые ворота Тирпаковых. Петричко стоял рядом.
— Ладно, оставь. Пошли туда, — указывая на дыру в заборе, тихо сказал он.
Кулак Канадца продолжал с ожесточением обрушиваться на ни в чем не повинные доски. Они трещали, прогибались, но никто не выходил на стук. Только во дворе захлебывалась от лая собака.
— Проклятье!.. Иди-ка сюда! Иди и ты сюда! — крикнул Петричко Павлу, который гнал мимо двора Тирпака коров Резеша.
Павел бросил кнут Ивану и пролез следом за Петричко во двор. Пес накинулся на них, но они все же вошли в хлев.
Павел хорошо знал обеих коров. Лысуля вся лоснилась, а Ружена стояла грязная, облепленная навозом. Он направился к Ружене.
— Ну ее к дьяволу! Возьми другую. Да будь поосторожней. Знаешь, если Зузка накинется… — подмигнув, сказал Петричко.
Только они вывели Лысулю из хлева, как дверь дома распахнулась и на пороге появилась Зузка.
— Стойте! Отпустите ее, чертовы грабители! — закричала она.
— Чего орешь? Сама должна была пригнать, — отбрил ее Петричко и пошел открывать ворота.
Корову вел на веревке Павел. Зузка бросилась к нему.
Ее разгоряченное, злое лицо, раздувающиеся ноздри, зеленовато-желтые пылающие глаза были уже совсем рядом с его лицом. Если она сейчас врежется в меня, я отлечу, подумал Павел и еще крепче сжал в руке веревку.
Жаркое дыхание Зузки обжигало его. Он не выдержал, отпрянул в сторону и, швырнув ей веревку, крикнул:
— На! И катись вместе с нею ко всем чертям!
Павел снова пошел в хлев, быстро отвязал вторую корову. Но та лежала и не хотела вставать. Только когда он хорошенько огрел ее кнутом, она поднялась и пошла за ним.
Зузка погнала Лысулю в хлев и снова столкнулась с Павлом.
— Дай дорогу! Посторонись! — прошипела она ему в лицо.
Но на этот раз он не отступил. Посторонилась Зузка, хотя вся кипела от ярости. Позади нее стоял Микулаш, оцепенелый, словно в воду опущенный, с красными пятнами на землисто-сером лице.
— Не сходи с ума, Зузка! Ведь я же получаю пенсию, — тихо увещевал он жену. — Если у меня ее отберут…
— Ну и пусть забирают, хоть с тобой вместе! — завопила она. — Да, да, пусть берут вместе с тобой! Мне от этого хуже не будет! — И снова напустилась на Павла: — Ничего, придет время — и ты еще приведешь мне мою Ружену обратно. Похоронщик несчастный!