Микулаш прикрикнул на пса, который с визгом бегал среди всполошившихся кур.
Петричко открыл ворота, и Павел под водопадом Зузкиных ругательств вывел корову на площадь.
Соседи гурьбой потянулись за ними.
— А как с лошадьми? Лошадей брать не будут? — прорвался сквозь галдеж чей-то голос.
— Лошадей, слава богу, не берут!
— И на том спасибо. Гляди! Провожаем коров, как на войну рекрутов провожали…
Зузкина корова — она еще во дворе стала упираться — испуганно шарахалась из стороны в сторону. Павел остановился.
— Дайте пройти!
Он укоротил веревку и подогнал корову ближе к ручью. Тут вести ее было легче: она могла рваться только в сторону шоссе. Он уже почти обогнул площадь, как вдруг позади раздался истошный женский крик. Он обернулся и увидел отца, чуть ли не бегом гнавшего двух коров. За ним мчалась Олеярова.
— Воровская шайка! Разбойники! Разбой-ники!.. — уже хрипела она и, размахивая палкой, старалась обогнать отца, чтобы повернуть коров обратно.
— Эй! Прочь с дороги! — крикнул отец. — Ты что, взбесилась, Бернарда?
Но Олеяровой удалось прошмыгнуть на узкий мостик, по которому отец должен был вести коров. Широко расставив ноги и раскинув руки, она завопила:
— А я не дам… не дам их! Восемнадцать лет выхаживала я дочь и этих коров получила не даром… Не отдам я их, слышишь!
Испуганные криком животные остановились на мостике; отец растерянно озирался по сторонам. И в эту минуту на другом конце мостика за спиной Олеяровой появился Канадец, схватил ее, поднял и легко, как перышко, унес с мостика.
— Пусти! Пусти! — надсаживалась она, тщетно стараясь вырваться из могучих объятий Канадца.
Ослабев, она снова принялась поносить отца:
— Старый хрыч! Дьявол плешивый! Ты срываешь на нас зло из-за того, что Анна не вышла за Павла! Старый разбойник!
— Держи ее! — крикнул Канадцу отец.
Но Олеярова уже не сопротивлялась, а только тонко и протяжно сипела.
Коровы перешли через мостик.
Павел увидел бегущую к ним Анну, и в ту же минуту его пронзила острая боль в запястье, вокруг которого была намотана веревка. Корова резко дернулась, и он только потом осознал, что бежит по илистому дну ручья и в сапогах его хлюпает ледяная вода. Шоссе, стволы орехов, мостик, фигуры людей — все завертелось у него перед глазами. Он отчаянно старался удержать равновесие.
Наконец Павел снова почувствовал под ногами твердую землю. Каждый шаг по шоссе острой болью отзывался в его ступнях. Ладони и пальцы горели. Ах ты подлая тварь! Ты же прешь, как танк! Если я тебя не удержу, ты меня свалишь с ног и будешь волочить за собой, как тряпку. Ох, Павел, доведет тебя эта проклятая Зузкина корова до чахотки, и станешь ты похож на беднягу Тирпака…
Лицо его заливал пот. Как в тумане, видел он удалившихся с коровами Олеяров отца и Канадца. Вскоре они исчезли за поворотом шоссе. Он уже был не в силах удержать корову. Но тут к нему подбежал Петричко и, ухватившись за веревку, хоть ненадолго ослабил ее натяжение.
— Скоро закончим! — сказал Петричко. — У нас с тобой уже все!
Корова снова рванулась; теперь она уже мчалась по направлению к бывшей графской усадьбе. Павел продолжал бежать за нею, утирая на бегу лицо, забрызганное пеной, слетавшей с коровьей морды. Сердце у него бешено колотилось. Позади себя слышал шаги Петричко и пьяный голос Штенко:
— Эх, будет теперь моей только та земля, в которую меня зароют…
Павел и не заметил, как оказался на скотном дворе, Демко помог ему привязать корову к груше за хлевом.
— Ну и грязи же на этой твари! Она словно в панцире. Чья она?
— Тирпачки! — с трудом переводя дыхание, ответил Павел.
Руки у него дрожали. Он разжал ладонь. Кожа на ней и вокруг запястья была содрана.
Павел зашел в хлев, огляделся. Внутри было чисто, побелено. И кормушки были чистые. Новые стойла пахли свежим деревом и соломой; стоявшие в них коровы беспокойно топтались и мычали. Павел впитывал в себя все звуки хлева — гулкий топот, приглушаемый низкими каменными стенами, мычанье, удары рогов о перегородки, шуршанье соломы, чавканье жующих челюстей.
В глубине хлева переговаривались отец и Эва; словно далекое эхо, долетали со двора и другие голоса.
Петричко, заметно осунувшийся за последние дни, стоял рядом с Павлом и пристально оглядывал заполнившийся до отказа хлев.
— Ну вот, видишь?! — сказал он с чувством удовлетворения. — Все, конец старому миру в Трнавке.
V. ОХОТА НА ДИКИХ КАБАНОВ
Гойдич с ружьем в руке стоял на одной из вершин покрытой снегом гряды холмов. Противоположный склон слепил глаза мерцающим блеском, над головой сияло бледно-голубое небо, солнце, казалось, было покрыто инеем. И царила ничем не нарушаемая тишина. Здесь властвовала над всем суровая искристая зима.